Классическая магистратура ИВКА: метафорический язык античной философии с Д.В. Бугаем

Осталось рассказать про последнюю профильную дисциплину (поточные я опускаю), ради которой, как и ради стилистики и синтаксиса, я поступал. О предмете под названием «метафорический язык античной философии» я слышал, еще когда учился на философском факультете РГГУ первый раз в конце нулевых. Тогда его вел Андрей Валентинович Лебедев, чьи Фрагменты ранних греческих философов в первом семестре обычно становятся настольной библией первокурсника факультета философии. Помнится, я очень удивился, узнав, что тот самый Лебедев, о котором ходят студенческие легенды, что второй том фрагментов он потерял где-то в авоське (потом он, к сожалению, опроверг эту байку в нашем интервью), по соседству вживую проводит семинар, но сходить на него тогда так и не решился. Спустя лет десять я с избытком компенсировал это, послушав в Лаборатории ненужных вещей столько семинаров Андрея Валентиновича, что одно время, кажется, уже мог предугадать, что в следующую секунду он скажет об уровнях метафорического языка Гераклита, тевтонце Дильсе или научной революции в Милете, который, как известно, был Нью-Йорком древнего мира, о чем была написана большая литература.

Теперь же учебный курс этот, от прежней версии которого осталось одно название, которое университетское начальство почему-то сохранило, унаследовал Дмитрий Владимирович Бугай (у которого, как и в случае с Лешей Белоусовым, сначала я взял интервью). С ним мы прочли VI книгу «Никомаховой этики», посвященную дианоэтическим добродетелям, текст невероятно интересный и имеющий большое значение для того, что Аристотель называет теоретической жизнью. На чтениях мы подробно обсудили способ выражения и стиль Аристотеля, места, отличающиеся ясностью мысли, и, наоборот, сумбурные пассажи, могущие указывать на редакторские попытки свести воедино разные части аристотелевского текста, проанализировали всю встречавшуюся терминологию и ход мысли философа, помещая его в контекст аристотелевской этики, физики и науки о началах.

Во время чтений я пользовался парафразом Фомы Аквинского, который отличается превосходным пониманием аристотелевской мысли и помогал прояснить многие места. Хотя Д.В. порекомендовал несколько добротных немецких и английских комментариев на «Никомахову этику», один из уроков, который можно было вынести из наших занятий, заключался в том, что при работе с античными философскими текстами нет лучших комментаторов, чем комментаторы античные же (схожим образом, только про поэзию говорил и Торшилов) или комментарии, выработанные в рамках традиции, для которой эта философия была не только предметом исследования, но одновременно частью жизненного мира.

Нередко Дмитрий Владимирович обращался к еще более широкому контексту, обсуждая рецепцию идей Аристотеля в средневековой христианской и арабской философии, различия в восприятии Стагирита в католической и протестантской традиции, систематичность и глубину изложения аристотелевской философии в латинских учебниках для католических семинарий, значение Аристотеля для Хайдеггера и еще множество увлекательнейших тем.

Мне также удалось немного застать занятия Д.В. с предыдущими магистрантами-второкурсниками, с которыми он читал «Золотого осла» Апулея, а также почти целиком курс с бакалаврами, читавшими платоновский «Пир» — и то, и другое было не менее замечательно. Я не знаю другого человека, в котором настолько гармонично совмещалась бы классическая филология и философия, знание и чувство древнегреческого и латыни с пониманием философских проблем, умением толковать философские тексты и общим кругозором. Если выражаться словами из «Государства», чтения с Дмитрием Владимировичем доставляют по-настоящему надежнейшее и чистое удовольствие.

#магистратура

Границы культуры VI

Все читали знаменитый сон Жана Поля о том, что великий Зодчий и Хранитель Вселенной умер. Все помнят, к какой фантазии прибегал искусный немец, чтобы изобразить ужасное «обездушивание» творения. Многие из наших читателей, возможно, схожим образом давали волю своему воображению, представляя, к чему привело бы внезапное уничтожение какого-нибудь важного элемента современной цивилизации. Скажем, исчезла паровая машина. Или не существует больше электрического телеграфа. В этих случаях нашему воображению поможет история недавнего прошлого, которое живо еще в памяти нынешних людей. Однако чтобы вообразить уничтожение Античности, наша фантазия должна пуститься в куда более отважный полет, гораздо сильнее напоминающий фантазии немецкого сновидца.

Уничтожь мы все памятники классической древности, какой чередой неразрешимых загадок обернулась бы наша собственная история! Если бы мы вымарали всякое упоминание античных авторов и развеяли бы весь аромат, слетевший с их одежд, сколь расплывчатыми и лишенными запаха оказались бы даже самые прекрасные, самые благоуханные страницы наших поэтов и историков! Устраните несравненные шедевры классической словесности, избавьтесь с той же последовательностью от всех, кто в Новое время изучал их и подражал им, — и какой хаос стиля воцарится у нас всего через несколько лет! Как ни плохи дела теперь, вскоре они стали бы бесконечно хуже, и вдохновенные реформаторы возвещали бы свои «послания» на еще более невразумительной тарабарщине, чем ныне.

На илл. гравюра «Жан Поль по пути в Роллвенцелей», 1863.

#altertumswissenschaft

Классическая магистратура ИВКА: стилистика и синтаксис классических языков А.В. Белоусовым

Осталось рассказать о двух предметах, ради которых я, собственно, в магистратуру ИВКА и поступал. Первый — это стилистика и синтаксис древнегреческого и латыни c Алексеем Владиславовичем @leucomustaceus Белоусовым, в котором я обрел не только учителя, но единомышленника и друга. Я давно с интересом следил за его соцсетями, что уже более четырех лет назад вылилось в большое интервью, которое мы провели в его заставленной с пола до потолка книгами (даже на кухне) квартире. Уже тогда я понял, что если у кого-то и продолжать изучать древние языки, так это у этого человека, для которого классическая филология, как для любимых им ренессансных ученых, действительно есть образ жизни. Спустя некоторое время, когда я выбирал, куда поступать в магистратуру, мое мнение укрепил Д.В. Бугай, сколь односложно, столь же веско сказав, что А.В. сейчас — один из первых эллинистов в России.

В отличие от занятий, посвященных отдельному автору или жанру, задача стилистики и синтаксиса — пройдя через мельчайшие детали, охватить взором законы, нормы и иррегулярности, составляющие ту основу, на которой держится все здание классической словесности. С одной стороны, мы успели пройти не так много: правила согласования, синтаксис артикля, синтаксис и семантику местоимений, синтаксис и семантику всех падежей (подробнейшим образом рассмотрев каждый в отдельности) и систему залогов. Для каждой темы А.В. готовил прекрасные конспекты на основе сравнительного синтаксиса греческого и латыни Энрико Ренны, Ральфа Мура и репетиториумов Германа Менге. С другой, каждую тему мы проработали на множестве специально подобранных примеров и упражнений на перевод, вдобавок к ним переведя еще и порядка ста связных статей из латинского сборника Карла Фридриха Зюпфле.

Лично для меня это был главный предмет всей магистерской программы: не только потому, что меня затягивают синтаксические вопросы сами по себе, но и потому, что премудрости этой сложнее всего научиться самостоятельно из книг. Только благодаря постоянному упражнению, обратным переводам, тренировке в композиции и совместному обсуждению всего этого можно хоть на сколько-то адекватном уровне усвоить те принципы, в соответствии с которыми писали латинские и греческие авторы и которые иначе остаются малопонятной абстракцией со страниц грамматик. Бывало, за разбором переводов с русского на латынь и греческий мы засиживались в уже пустом ИВКА до 22 и позднее, и это было лучшими моментами учебы, ей-богу. Крайне полезны были и многочисленные книжные наводки А.В., который на парах, зацепившись за какую-то тему, регулярно увлекался рассказом об очередном эпизоде или даровании немецкой, русской или французской классической филологии — быть недовольным этими дигрессиями было решительно невозможно.

Жаль, конечно, что мы не добрались до синтаксиса сложного предложения — малое количество часов вечерней магистратуры в данном случае чувствуется особенно остро. Как по мне, так нужна отдельная двухлетняя магистратура по синтаксису, где вы с утра до вечера будете, обложившись немцами, переводить с латыни на греческий и с греческого на латынь. Что называется, take my money.

На первом курсе А.В. ведет также небольшой курс по критике текста, но он обеспечивает знакомство лишь в самом первом приближении с конъектуральной критикой, видами стемм и другими инструментами этого искусства. Ознакомиться с емким очерком Пауля Мааса (а также идеями Пасквали — Юра, спасибо за твое конспектирующее чтение из него на наших семинарах!) и подготовить доклад о рукописной традиции Диогена Лаэртия на основе критических изданий Тициано Доранди и Мирослава Марковича было крайне познавательно (особенно меня поразили выводы Доранди, что характер ошибок в одной из старейших рукописей Лаэртия указывает на то, что писец греческого не знал или знал очень плохо, переписывая буквы механическим образом). Было бы здорово расширить и углубить этот курс, добавив в план также палеографию, без которой знакомство с критикой текста остается чисто умозрительным.

#магистратура

Открыли предзаказ на «Анабасис» Ксенофонта в «Подписных изданиях»

Для многих поколений читателей именно с этой книги начиналось знакомство с античной литературой. Но знаменит «Анабасис» не только своим образцовым греческим языком. Это один из самых необычных текстов, дошедших из античности до наших дней: одновременно историческое свидетельство, военный мемуар и рассказ о выживании.

Поход десяти тысяч эллинских наемников в глубь Персидской державы заканчивается катастрофой. Их командиры убиты, вокруг враждебная страна, до дома — тысячи километров пути. Среди участников похода — автор книги, ученик Сократа Ксенофонт, которому предстоит стать одним из руководителей отступления.

Ксенофонта интересует не столько само поражение, сколько то, что происходит после него. Как сохранить порядок, когда привычный мир рухнул? Как принимать решения, когда никто не знает дороги? Как продолжать движение вперед, если не знаешь, куда этот путь приведет?

Наше издание выходит в переводе Сергея Ошерова (переводчика Вергилия, Сенеки, Овидия и других авторов). Как писал М. Л. Гаспаров, Ошеров перевел «Анабасис» «современным нам языком, замечательно правильным и чистым».

Книга выйдет в твердом переплете с ляссе, картами на форзацах и новым предисловием Любови Сумм.

Оформить предзаказ можно в «Подписных изданиях», а полистать книгу — на нашем сайте. Из типографии ждем ее во второй половине июля.

Границы культуры V

И для всего этого переводы недостаточны. Не говоря уже о различиях в строе, в образности, в идиоматике, даже в значениях слов, которые в разных языках редко полностью совпадают — полные эквиваленты редки, более того, произведения любого классического автора испещрены своего рода техническими терминами, которые должны читаться в свете его особого языка и не поддаются буквальному переносу в другой язык. В особенности это относится к древним, ибо их язык плотно прилегал к коже и выражал форму мысли гораздо точнее, чем небрежная одежка нашей речи, которая, подобно современному наряду, почти одинакова у принца и у крестьянина.

Поэтому переводы почти неизбежно неточны, фрагментарны или невыносимо многословны. Без сомнений, они отражают личные взгляды переводчика, если он человек думающий, или будут темны, если это всего лишь книжный ремесленник. Стало быть, знание латыни и греческого необходимо для того первого необходимого условия высокой культуры — понимания античной жизни. Кроме того, мы движимы и еще одним побуждением: проникая в дух Античности, мы не только подвергаемся безмолвному, но мощному пластическому воздействию «совершенных и законченных литературных произведений», но также «запасаем мудрые мысли и наблюдения, по-прежнему ценные для нас» (Милль).

Ибо ложно (но весьма распространенно) мнение, будто рудник древних идей иссяк, все ценное уже перелито в материал современной мысли, и там остались одни лишь неосязаемые красоты художественной композиции — бедная награда для «серьезного мыслителя», который уже переварил, усвоил или же отверг все полезные материалы в иных формах. Конечно, если для человека неосязаемые красоты — «не аргумент», мы признаем на этом основании бесполезность классической литературы для него. Но крайне сомнительно, что «Пифия не всегда будет показывать что-то новое тем, кто будет вновь и вновь посещать ее святилище».

Зане со старых вспаханных полей
Мы с новым возвратимся урожаем;
А чтеньем книг старинных, ей-же-ей,
Мы новые познанья умножаем.... (Чосер).

В самом деле, многое из того, что считается последним плодом современной мысли, как мы подозреваем, на самом деле не более чем последний плод современного плагиата. Но даже если древних теперь не копируют, у них есть еще многое, что стоило бы скопировать. Прав Милль:

«Открытия древних в науке были во многом превзойдены, и та их часть, которая все еще обладает ценностью, ничего не потеряет, если будет инкорпорирована в современные исследования. Что не столь хорошо допускает перенос целиком и с еще большим ущербом переносится по частям, так это накопленное древними сокровище, которое мы называем мудростью жизни: богатый запас опыта, касающегося человеческой природы и поведения, который острые и наблюдательные умы Античности, чьи наблюдения были подкреплены большей простотой нравов и жизни, поместили в свои произведения, большая часть которых поныне сохраняют всю свою ценность. Речи у Фукидида, «Риторика», «Этика» и «Политика» Аристотеля, диалоги Платона, речи Демосфена, сатиры и в еще большей степени послания Горация, все сочинения Тацита, великий труд Квинтилиана (собрание лучших мыслей античного мира обо всем, что связано с образованием) и, если говорить менее формально, вообще все, что осталось нам от античных историков, ораторов, философов и даже драматургов, исполнено замечаний и сентенций необыкновенного здравого смысла и проницательности, применимых как к политической жизни, так и к частной».

Как к политической, так и частной! Еще бы! Тацит пишет так, будто его щеки горят от нашего стыда, а наше «торопливое» юношество могло бы извлечь не один урок из «Никомаховой этики» «могучего Стагирита».

#altertumswissenschaft

Call for papers!
Вечные возвращения Улисса:
Античность и Средние века сегодня (октябрь 2026)

Редакция журнала Another One и коллегия авторов Renovatio приглашает к участию в выпуске, посвященном проблемам исследования античной и средневековой мысли, интеллектуальной культуры, философии и литературы в их связи с современностью.

Влияние Античности и Средневековья простирается за пределы условной исторической периодизации: способы артикуляции субъекта, природы, божественного, текста, а также нормы, выработанные в эти эпохи, продолжают определять контуры современной философии, литературы, политической теории. Античная и средневековая мысль вновь и вновь становится объектом философского переосмысления и концептуального присвоения.

Философская продуктивность возвращения Улисса на Итаку состоит в структуре самого возвращения: то, к чему возвращаются, обнаруживает себя иначе, нежели то, что было покинуто. Возвращение не восстанавливает исходное, но учреждает его заново. Подобным образом философия обращается к своим истокам, всякий раз переопределяя границы того, что считается ее прошлым, какие тексты становятся привилегированными объектами чтения и какие концептуальные ресурсы могут быть извлечены с перспективы исторической дистанции. Мы приглашаем авторов к рефлексии о том, как идеи, образы и практики этих эпох работают (или могут работать) в актуальных философских, научных, литературных и социальных контекстах — от эпистемологии, философии сознания, теории субъекта и свободы воли до этики и психоанализа, критической теории и политики памяти.

Приглашаем присылать статьи, эссе, переводы и рецензии на книги до 14.10.2026 через форму для подачи рукописей на сайте журнала.

Возможные тематические направления:
— рецепция античной онтологии, эпистемологии и этики в философии XX–XXI вв.;
— Античная и Средневековая философия как ресурс критики современных эпистемологических и онтологических парадигм;
— управление собой и другими: практики субъективации от античной парресии и средневековой исповеди до современной биополитики и психотерапии;
— фигура мудреца / святого в античности и Средневековье — и фигура интеллектуала / эксперта сегодня;
— Античная и Средневековая литература как поле для современной критической теории;
— арабоязычная и еврейская философия как источник Античного наследия для Средневековья;
— политическая философия: античные концепции политейя, vita activa, свободы и их современное переосмысление;
— Античная и Средневековая философия языка, логики и семантики и их соотношение с аналитической традицией;
— палеомодерн vs. постмодерн: архаика, традиция и современная эстетика, поэтика, теория образа, аскетика и архитектура.

Приглашенные редакторы: Дмитрий Бугай, Андрей Нечаев
Ответственный редактор: Александра Ильина (tg: @firefight_er)

Контакты редакции: ao.philos.journal@gmail.com
Another One x Renovatio

Летние офлайн-интенсивы

Школа древних языков Палестра продолжает набор на летние очные интенсивы по древнегреческому и латыни для начинающих. Интенсивы продлятся в течение августа в центре Москвы.

Если вы студент и уже учите языки, но хотите подтянуть грамматику, или состоявшийся ученый, специализирующийся в смежной области, для которой потребовалась также квалификация в древних языках, или просто занимаетесь саморазвитием и мечтаете читать Гомера и Вергилия на досуге, — интенсивы Палестры помогут вам в достижении этих целей.

Отзывы о прошлогодних курсах:

Спасибо преподавателям, было очень круто! Наконец то смог приобщится к деревнегреческому. Прямой метод работает! Я раньше пробовал учить через грамматику, но ничего не получилось. Теперь греческий зазвучал и ожил для меня. Арсений

Программа занятий оказалась насыщенной и очень разнообразной: помимо объяснений, было много интерактивных заданий и активной работы в группе. С первых же занятий максимально использовался сам древнегреческий язык. <...> Очень понравилось музыкальное дополнение — песни на древнегреческом, это помогало привыкнуть к звучанию языка. Иван

В этом году для участников интенсивов мы приберегли еще один сюрприз — небольшую лекционную программу о языке Ксенофонта и Платона с участием основателя Палестры Алексея Владиславовича Белоусова и нашего друга, блестящего историка античной философии Дмитрия Владимировича Бугая.

А еще семинар, на котором мы поделимся своими советами и побеседуем о том, как нужно учить языки, чтобы за год действительно перейти к чтению древних авторов. Смотрите все подробности в анонсе! Если вы хотите записаться или у вас есть вопросы, пишите @hambikova_a.

Границы культуры V

История мира едина. «Мы не можем, — пишет профессор Тиндаль, — без ущерба для человечества отделить настоящее от прошлого. XIX век уходит корнями в минувшие столетия и питается от них. Мир не может позволить себе утратить память о каком-либо великом деянии или изречении, ибо такие деяния и изречения плодотворны во все времена. Мы не можем отказаться от общения с нашими более возвышенными античными собратьями, с Сократом и Катоном, чьи жизни даже спустя две тысячи лет побуждают и нас стремиться к подобному величию. Покуда древние языки служат средством доступа к древним умам, они всегда будут бесценны для человечества» — и, добавим мы, будут предметом первой необходимости для всякого, кто желает приподняться над низшим уровнем жизни.

Ибо до тех пор, пока мы изымем настоящее из прошлого, не вырвем волокна далеких столетий из растущего ствола сегодняшнего дня, не выдернем из-под собственной жизни основу «ткацкого станка Времени», мы не сможем достигнуть мало-мальски высокой культуры без адекватного знания мира древних, которому обязаны столь многим.

Воистину, сами древние греки были настроены гораздо более философски, чем наши реформаторы, жаждущие избавиться от изучения Античности как от бабушкиных сказок. Греки не предавали забвению свое мифическое прошлое — но не потому, что были легковерны, как думают некоторые сегодня, или были лжецами, в чем их обвиняли римляне, но потому, что не желали разрывать единство своей национальной жизни. Античность же составляет часть нашей жизни в еще большей степени. Афины и Спарта значат для нас гораздо больше, чем Тесей — для афинян, а Менелай — для спартанцев, Рим значит для нас больше, чем Ромул для римлян.

Именно на этом неразрывном союзе античной жизни и жизни современной основывает свои притязания классическая филология как наука первейшей важности. Ведь соглашаясь с необходимостью изучения древней истории, мы обязаны, во-первых, согласиться с ее изучением преимущественно в оригинале, во-вторых, включить также, помимо историков, множество произведений, из которых можно черпать примеры. Война с персами должна изучаться по Эсхилу не в меньшей степени, чем по Геродоту, Пелопоннесская — как по Фукидиду с Ксенофонтом, так и по Еврипиду с Аристофаном. И для всего этого мы нуждаемся в подлиннниках.

Справедливо говорит Милль: «Нет такой области знания, которую было бы полезнее получать из первых рук, самому обращаясь к источнику, чем наше знание истории. И все же именно этого мы, как правило, не делаем. Наши представления о прошлом черпаются не из непосредственных свидетельств, а из книг о прошлом, содержащих не факты, а лишь некий взгляд на факты, сложившийся в чьем-то уме нашей эпохи либо недавней. Такие книги весьма поучительны и ценны: они помогают нам понимать и интерпретировать историю, выводя из нее обоснованные заключения; в худшем случаем, по крайней мере, они подают пример того, как это делать. Но эти книги — еще не история. Несомое ими знание основывается на доверии, и даже если авторами была проведена добросовестная работа, это знание не просто неполно, но именно что фрагментарно, поскольку ограничено тем, что тот или иной современный исследователь увидел в источниках и счел достойным отобрать. <…> Великая ценность занятий греческим и латынью состоит также и в том, что на них мы действительно читаем историю в оригинале. Мы вступаем в подлинное соприкосновение с умами той эпохи и не зависим от слухов — у нас есть нечто, чем мы можем проверить и контролировать представления и теории современных историков».

#altertumswissenschaft

Классическая магистратура ИВКА: Н.В. Брагинская
 
В некотором смысле магистратуру по классической филологии ИВКА РГГУ можно назвать магистратурой имени Нины Владимировны Брагинской — часов, выделенных под ее предметы, на протяжении двух лет было больше всего. Это была жанровая поэтика, которую она ведет совместно с Д.О. Торшиловым, но в совершенно иной плоскости, соотношение устной и письменной традиции в античной культуре, а также сюжетная проза народов Римской империи.
 
Несмотря на то, что мне оказалось тяжело принять взгляды Нины Владимировны на классическую филологию, в первую очередь ее «фрейденбергианство», все же для меня она — личность легендарная: в ее переводе я неоднократно читал «Никомахову этику», ее перепиской с Гаспаровым зачитывался, когда только увлекся Античностью в молодости. Ее оригинальность мышления как ученого-классика, погруженность в историю классической филологии, кругозор и широта познаний в смежных областях, связанных с фольклором, мифом и театром, не могут вызывать ничего, кроме глубокого уважения. Разумеется, самой интересной частью наших занятий были чтения «Поэтики», в рамках которых я даже подготовил доклад по терминологии Аристотеля, основываясь на двух замечательных статьях Н.В., которые рекомендую всякому, интересующемуся этой темой: «Из комментария к „Поэтике“ Аристотеля: ῥυθμός, μίμησις и др.» и «ΜΑΘΗΜΑΤΩΝ ΚΑΘΑΡΣΙΣ versus ΠΑΘΗΜΑΤΩΝ ΚΑΘΑΡΣΙΣ, или простое решение сложной проблемы». И даже по поводу тех вопросов, подход к которым у нас расходился, дискутировать с Ниной Владимировной было весьма познавательно.

#магистратура
#altertumswissenschaft

Классическая магистратура ИВКА: исторические дисциплины
 
Дисциплин, которые можно назвать историческими, у филологов-классиков в магистратуре ИВКА РГГУ три. На первом курсе — греческая историография как художественная проза с Игорем Анатольевичем Макаровым, с которым мы читали Геродота и Фукидида, о чем я немного писал тут.
 
На втором курсе Макаров вел древнегреческое право в источниках классической эпохи, на котором мы прочли речь Демосфена против Беота по поводу имени. Речь эта написана в связи со случаем достаточно комичным: истец подает в суд против приемного сына своего отца, которого тот назвал тем же именем, что и истца, что, по мнению последнего, создает ужасные трудности как в частной жизни, так и общественной. Некоторые из аргументов, вкладываемых оратором ему в уста, уморительно натянуты: вот приговорит моего тезку суд за какое-нибудь преступление к штрафу — а как понять, кого приговорили, меня или его? Имя-то у нас одинаковое, и к дему мы приписаны одному и тому же. Он откажется платить, тогда в список должников внесут меня, но я ничего не нарушал, поэтому ничего уплачивать не стану. А потом вырастут мои дети и уже они будут внесены в список должников, а они-то в чем виноваты!? То есть придумывается гипотетическая ситуация, из нее делаются еще более гипотетические выводы, и это кладется в основу иска. Я бы никогда не подумал, что следить за этими риторическими ходами и правовыми тонкостями может быть настолько увлекательно! Комментарии Игоря Анатольевича об исторических и законодательных реалиях очень помогли при чтении. В проводимом им анализе синтаксиса мне больше всего понравилось его установка разобраться в вызывающих вопросы конструкциях самостоятельно, продумать их до конца и понять, как автор пришел именно к такой формулировке, и только затем в случае необходимости справляться по грамматике (я как-то потянулся к книге, чтобы что-то уточнить, на что И.А. сказал что-то в духе: «Да бросьте этого вашего Черного, самим надо понять, что тут имеется в виду»).
 
Наконец, Анна Леонидовна Касаткина вела на втором курсе латинскую историографию как художественную прозу. Этот курс, посвященный в первую очередь Саллюстию и Тациту (хотя обращались мы и к другим историкам), пожалуй, в наибольшей степени отвечал своему названию. Если внимание Макарова было больше сосредоточено на языке, содержании и исторических реалиях, то Касаткину интересовала именно художественная составляющая исторических сочинений: из каких, скажем, общих элементов складываются портреты персонажей у Саллюстия и Тацита или в каких отношениях композиция речей полководцев у этих авторов наследует речам полководцев у Фукидида. К сожалению, часть занятий мне пришлось пропустить, так как они совпадали с курсом Вивариума — хоть разорвись. Однако те чтения, которые я посетил, в особенности когда мы разбирали портреты Катилины, Цезаря, Катона, Югурты, Мария, Суллы у Саллюстия, были чрезвычайно интересны благодаря способу истолкования Анны Леонидовны, в котором филологическое внимание к тому, как Саллюстий расставляет акценты на отдельных понятиях и эпитетах, совмещается с психологической интерпретацией характеров этих персонажей, будто попавших со всеми своими libidines, cupidines и voluptates в кабинет к психоаналитику.

#магистратура
#altertumswissenschaft

А у нас древнегреческое пополнение издательского портфеля.

Готовим к печати «Анабасис» Ксенофонта — историю большого и довольно безумного путешествия; своего рода «Одиссею» для десяти тысяч человек сразу. Греческие наемники отправляются в глубь Персидской державы, оказываются посреди враждебной страны и пытаются вернуться домой через горы, переправы, засады и тысячи километров пути.

Книга выйдет в переводе Сергея Ошерова, который почти не переиздавался, с новым предисловием Любови Сумм, подробными примечаниями, картами на форзацах, в твердом переплете и с ляссе.

Сейчас завершаем подготовку макета и в ближайшее время отправим книгу в типографию. После этого откроем предзаказ.

Подробности уже на сайте.

Границы культуры IV

Сторонники подчинения или даже исключения занятий классикой в пользу науки считают, что, с одной стороны, научные дисциплины дают не только всю ту умственную тренировку, на которую притязает классика, но еще и добавочное полезное знание вместо праздных украшений античной культуры, с другой — что классическое образование делает ум совершенно неспособным заниматься естественными науками (этот тезис основывается на доказательстве столь слабом, что мы не будем утруждать себя его подробным опровержением).

Многие из поддерживающих существующую систему образования молча признали себя пораженными в вопросе о ценности классики и теперь ведут борьбу за ее дисциплинарную полезность. Мы не намерены идти на трусливые уступки. Мы не согласны считать священные треножники гантелями для развития умственных бицепсов и трицепсов, а ветви дельфийского лавра — приспособлением для интеллектуальных кульбитов или трюков на интеллектуальном турнике. Мы не удовлетворимся тем, чтобы, указывая на мускулы очередного «поджарого призера», заявлять, сколь много сделала классическая культура для этого успешного чемпиона стадиона. Ответ очевиден: успех достигнут вопреки времени и силам, потраченным на «непрогрессивные дисциплины» <…>

Как спартанцы не поощряли гимнастических упражнений, не имевших прямого отношения к воинским навыкам, так и наши реформаторы стремятся подавить все занятия, которые не готовят к «делу жизни». Но что это за «дело»? Не именно ли в этом деле мы нуждаемся в высоком идеале Античности, чтобы противостоять угнетающим тенденциям современной цивилизации, в особенности американской?

Цели большинства образованных людей, если присмотреться, ничуть не более возвышенны, чем цели необразованных. Лишь немногие ощущают, сколь «бедна и незначительна человеческая жизнь, если всю ее мы должны потратить на то, чтобы обеспечить себе и своим близким побольше комфорта и поднять себя и их на одну-две ступеньки общественной лестницы». Материальное благополучие той или иной степени утонченности — вот что всегда большинство людей более или менее сознательно избирают своей главной целью. Но в Античности идеальная жизнь создавалась по иному образцу, и хотя она столь же недостижима средствами одной лишь человеческой природы, как и античный идеал государства, тем не менее мы должны признать превосходство и того, и другого над отрицательными добродетелями и положительным эгоизмом нашей эпохи.

«Жизнь коротка: приоберети кратчайшим путем самые эффективные средства для самопродвижения», — говорит современный человек. «Жизнь коротка: единственный истинный плод жизни земной — чистота сердца и труд на благо общества», — говорит древний. Что ближе к христианскому образцу? Первое — машина, второе — труп, но в этот труп можно вдохнуть любовь и душу, а в машину — только лошадиную силу (или ослиную, смотря как повезет).

Античность была не так уж неправа в том, чего желала, как бы ни ошибалась в способах достижения желанного, и мы поступаем верно, принимая это благородное устремление немногих избранных — наших «более возвышенных античных собратьев», как называет их Тиндаль, и их «более широких способностей», которые благоговейно признает Либих. Но благоговение вызывает не только их величие, но и тип — тип, изучение которого есть наша настоятельная обязанность.

Несмотря на это, доктор Бигелоу — а разве он не «бывший президент Американской академии искусств и наук»? — говорит: «Античность произвела много великих людей. Новое время дало людей столь же великих, но еще больше». Стало быть, отпустим древних. Но отпустят ли они нас? И этот вопрос подводит нас к нашему первому и главному положению. Классика — это не избыточное украшение, но неизбежная необходимость.

#altertumswissenschaft

Классическая магистратура ИВКА: основные категории античной поэтики и риторики с Б.М. Никольским

В субботу сдал последний экзамен (не считая госов, но они будут уже осенью), так что можно со спокойной душой продолжить рассказывать о магистратуре по классической филологии в ИВКА РГГУ. Один из наиболее понравившихся мне предметов второго года обучения — основные категории античной поэтики и риторики Б.М. Никольского, с которым мы прошлой осенью читали «О возвышенном» Псевдо-Лонгина. Во-первых, меня поразил язык этого произведения, практически в каждом предложении пронизанного совершенно особой авторской интонацией (этот выразительный авторский голос тем удивительнее, учитывая, что о самом авторе мы не знаем практически ничего). Он пишет не как отстраненный создатель технического учебника по риторике, но как человек, для которого обсуждаемые предметы — понятие «высокого», способность к великим мыслям, вдохновенный пафос, фигуры мысли и речи, благородство выразительных средств, композиция — несут глубоко личное значение. Во-вторых, в этом сочинении очень интересным образом переплетается риторика и этика, высокий стиль и высокие мысли, возвышенное в литературе и возвышенная человеческая душа, которая силами поэтического и ораторского ремесла возвышает души слушателей. Эту взаимосвязь и то, как Псевдо-Лонгин, рассуждая о принципах достижения высоты на письме, сам же пускает их в ход, приводя читателей в тот самый ἔκστασιν, подчеркивал в ходе чтений Борис Михайлович, слушать подробнейшие комментарии которого к тексту и по поводу предшествующей риторической, философской и литературной традиции было отдельным большим удовольствием. К сожалению, за семестр мы успели прочесть не так много, не более четверти трактата, но теперь я очень хочу рано или поздно вернуться к нему и дочитать до конца, больно увлекателен как он сам, так и последовавшая за веками забвения невероятно интересная и своеобразная его рецепция в эпоху Ренессанса, Нового времени и Просвещения у Александра Поупа, Эдмунда Бёрка, Иммануила Канта и многих других авторов, рассуждавших о возвышенном.

#магистратура
#altertumswissenschaft

21 мая у меня закончился длившийся полгода курс Vivarium novum по греческому. Это была ступень III уровня (вторую я прошел год назад) с двумя 2-часовыми занятиями в неделю. Вел ее Герардо Гузман Рамирес — Алексей Белоусов выкладывал свою интереснейшую беседу с ним. Я и до этого был наслышан о таланте Герардо как учителя греческого от бывавших в Вивариуме, теперь же смог убедиться в этом сам.

Герардо и вправду воплотил в себе все достоинства прямого метода. Я имею в виду не столько свободное владение древнегреческим (этот навык, безусловно, впечатляет, но в конечном счете исполняет служебную роль), сколько его умение объяснить на нем даже непростые темы и доводить учеников до понимания авторских текстов.

Хотя курс охватывал XIV–XVIII уроки Athenaze, Герардо давал на опережение темы, которые в учебнике даются сильно позже, как принято и на очных занятиях в Вивариуме. Мы прочли немало отрывков из авторов: Гомера, Эсхила, Аристофана, Геродота, Фукидида, Плутарха и др., а также из эпидаврских надписей. Описали уйму изображений и даже просмотрели старый пеплум про персидские войны, попутно комментируя происходящее. Порой от обсуждения того или иного текста (скажем, пролога к «Аяксу») Герардо переходил к более широкому контексту, связанному с обычаями греков, и всякий раз его рассуждения на великолепном древнегреческом давали понять, что перед тобой настоящий филэллин.
 
Примерно половину каждого занятия Герардо уделял парафразу — пересказыванию прочитанного в предыдущий раз с употреблением иных оборотов и синонимов: вначале учитель задает связанный с каким-то эпизодом вопрос, один из учеников отвечает, учитель записывает его ответ, затем следует уточняющий вопрос, на который отвечает следующий, третий может быть спрошен об альтернативной форме какого-нибудь глагола, и так складывается совместная история с грамматическими, лексическими и синтаксическими вариациями. Этот сторителлинг настолько мне понравился, что я регулярно теперь прибегаю к нему сам в занятиях со своими учениками.
 
Часто Герардо делал отступления, обращаясь к τοῖς διδασκάλοις и объясняя принципы своего преподавания. Эти методологические указания были для меня одним из самых ценных элементов уроков. В результате мои бумажные Athenaze оказались испещрены парафразами и рекомендациями в духе δεῖ ἡμᾶς κὰτ' ἀρχὰς λογίσασθαι τί βουλόμεθα ἀκούειν παρὰ μαθητῶν καὶ ἀεὶ ἄλλως χρῆσθαι τοῖς αὐτοῖς λόγοις· ἄλλῃ διαθέσει, ἄλλῳ χρόνῳ, μεταβαλεῖν πάντα κατὰ τὸ δυνατὸν, μόνον γὰρ ὅταν μεταβάλλειν μανθάνωμεν τοὺς λόγους, ἀποδείκνυμεν ὅτι ἤδη ἴσμεν τὴν γλῶτταν.
 
Приобщиться к учености Герардо было сколь приятно, столь же полезно. Меж тем все это — крупицы с виварумовского стола, и я, конечно, завидую белой завистью тем моим друзьям, которым довелось учиться в Вивариуме очно подолгу. Радостно было на днях получить от Герардо письмо на греческом о перспективах набора группы IV ступени. И очень трогателен фрагмент из Диодора, выбранный им для чтения на последнем занятии, про закон Харонда об обучении грамоте в Афинах за государственный счет:
 

«Кто мог бы воздать достойную похвалу изучению грамоты (τῶν γραμμάτων)? Ведь только благодаря ей мертвые напоминают о себе живым, а люди, разделенные большими расстояниями, письмами общаются с находящимися вдали так, как если бы те были рядом. <…> Она одна сохраняет и передает последующим поколениям на века самые утонченные изречения мудрых людей и предсказания богов, философию и образованность как таковую. Так что если причина жизни — это природа, то причина прекрасной жизни — образование, полученное благодаря умению читать и писать (ἐκ τῶν γραμμάτων).

<…> Поскольку неграмотные лишены великих благ, он исправил это своим законом и удостоил образование государственного попечения и расходов. Он превзошел прежних законодателей, постановивших, чтобы больные частные лица лечились врачами за государственный счет: те сочли достойными попечения тела, он же исцелил души, тяготящиеся необразованностью. И если во врачах мы молимся никогда не иметь нужды, то с учителями, несущими нам образование, жаждем разделить всю нашу жизнь».

#graeca

Ссылку всем отправили, но дублируем и тут!

О, если бы я был хорошим грамматиком!

Есть одна цитата Скалигера, которую филологи любят повторять студентам почти со злорадством.

Utinam essem bonus grammaticus.

«О, если бы я был хорошим грамматиком»!

Если эту фразу произносит первокурсник, она звучит как признание. Если ее произносит Иосиф Юст Скалигер – человек, которого многие считают величайшим филологом раннего Нового времени, – она звучит уже как диагноз.

Поэтому на курсах истории антиковедения эту фразу обычно цитируют с понятным воспитательным подтекстом: если уж Скалигеру казалось, что ему еще далеко до звания хорошего грамматика, то нам тем более не стоит слишком рано объявлять себя знатоками греческого и латинского.

И это совершенно справедливо. Филология начинается с вещей, которые выглядят не слишком героически: с форм, конструкций, синтаксиса, словарных значений, словом – с того, что студенты иногда называют «голой грамматикой». Именно на этом материале вырабатывается привычка к точности, без которой потом невозможно ни читать тексты, ни понимать их.

Но есть одна проблема. Цитату почти всегда обрывают на самом интересном месте.

Дальше Скалигер говорит:

Non aliunde discordiae in religione pendent quam ab ignorantia grammaticae.

«Все раздоры в религии происходят не от чего иного, как от незнания грамматики».

И вот тут становится понятно, что речь идет о чем-то большем, чем о склонениях и спряжениях.

Эта фраза дошла до нас в одном из сбрников Scaligerana – собрании застольных бесед и разговоров Скалигера, своего рода ученых table-talks, как называет их Энтони Графтон. Именно благодаря этим записям Скалигер предстал перед потомками не только как автор фундаментальных трудов, но и как блестящий собеседник.

И современники прекрасно понимали, что под grammatica он имеет в виду не просто грамматику в школьном смысле слова. Как отмечали и Р. Пфайфер, и тот же Графтон, речь здесь идет о филологии в ее классическом значении – о греческой γραμματική как κριτικὴ τέχνη, искусстве критического чтения и понимания текстов.

Для гуманиста XVI века хороший грамматик – это человек, который способен добраться до смысла через слова. И потому неудивительно, что Скалигер связывает с грамматикой даже религиозные споры: люди слишком часто сражаются за интерпретации текстов, которые они толком не прочитали. Большая часть интеллектуальных катастроф вообще происходит от недостатка грамматики – в скалигеровском смысле слова. От неспособности внимательно читать, различать оттенки значений, удерживать контекст, понимать аргумент прежде, чем его опровергать.

Хороший грамматик для Скалигера – это не человек, который знает все исключения из правил. Это человек, который умеет понимать написанное.

Чем старше я становлюсь, тем больше мне кажется, что именно этот смысл особенно важен для преподавания классических языков сегодня. При всей моей симпатии к прямому методу и другим подходам, пришедшим из преподавания современных языков, классические языки все-таки требуют чего-то большего, чем просто языковая подготовка. Здесь необходима широкая филологическая культура. Недостаточно знать язык – нужно принадлежать к той традиции чтения и понимания текстов, которая исторически и называется филологией.

Поэтому история античности, античная философия, византинистика, медиевистика и собственно классическая филология всегда были гораздо ближе друг к другу, чем это иногда кажется. По существу, это разные области применения одного и того же ремесла – Филологии.

Наверное, именно поэтому в «Палестре» классические языки преподают не просто специалисты по языку, а филологи. Даже если кто-то из преподавателей занимается прежде всего философией, историей античности или Средневековья, в основе его работы все равно лежит тот же самый филологический навык – внимательное чтение, понимание и интерпретация текста.

Так что давайте стремиться быть хорошими грамматиками!

В том смысле, который вкладывал в это слово Скалигер. Не только знающими правила. Но умеющими понимать.

Разумеется, свой призыв я обращаю в первую очередь к самому себе

Leucomustaceus

#палестра #классическаяфилология #scaliger

Друзья, у нас важная новость: мы запускаем живые летние курсы по древнегреческому и латыни в AKRO.

Да, теперь к приложению добавляются полноценные занятия в группе!

Идея AKRO всегда состояла в том, чтобы как можно быстрее перейти к чтению реальных классических текстов: мифов, историй, философии, литературы. И теперь хотим пройти этот путь вместе с вами — уже в живом формате!

В пятницу в 15:30 по центральноевропейскому времени проведём открытый бесплатный стрим.

Расскажем:

— как будут устроены курсы по древнегреческому и латыни;
— с какого уровня можно начинать;
— какие тексты будем читать;
— как будут проходить занятия и домашние задания;
— как приложение AKRO будет помогать между встречами;
— почему древние языки можно учить через чтение и что такое натуральный метод.

Ещё покажем небольшое демо на одном из учебных материалов: как именно выглядит путь от первых грамматических шагов к чтению настоящего текста.

И, конечно, будут розыгрыши!

Среди участников стрима разыграем:

— премиум-доступ к AKRO;
— бесплатное участие в курсе по древнегреческому;
— бесплатное участие в курсе по латыни.

Стрим бесплатный. Можно просто прийти, посмотреть, задать вопросы и понять, подходит ли вам такой формат.

Чтобы получить ссылку на трансляцию регистрируйтесь!

До встречи в пятницу!

Roman & Nicetas
AKRO

⏰ Прямо сейчас в Страдариуме!

Открытая лекция историка античной философии Станислава Нарановича «Стоицизм, или рецепт счастья».

Стоицизм сейчас везде — в книгах по продуктивности, подкастах и ежедневниках с цитатами Марка Аврелия. Но имеет ли всё это отношение к тому, что греки придумали две тысячи лет назад? И можно ли сегодня достичь того счастья, которого искали древние стоики? Попробуем ответить на эти вопросы на нашей открытой лекции.

Смотреть в зуме (идентификатор конференции 838 6003 3891)
Смотреть в ютубе.

Будете смотреть?)
🔥 — бегу
❤️ — уже с вами
😇 — посмотрю в записи
💔 — пропустим

🌱 Подписаться на Страдариум
Telegram | Рассылка | Ветка

Границы культуры III

Доктор Бигелоу призывает к устранению классики из начального образования и сведению ее к минимуму в образовании высшем. К латыни он, кажется, относится терпимее, даже снизойдя до того, чтобы поднять несколько латинских цитат на свои боевые знамена, но греческий — это Карфаген для этого Катона с Кейп-Кода, который имеет смелость верить, что «если изучение греческого перестанет быть обязательным требованием в наших университетах, то, хотя ему по-прежнему, как и прочим особенным предметам, будут с успехом и удовольствием предаваться многие люди, все же наше практическое, занятое и перегруженное поколение уже никогда не отложит более полезных занятий, чтобы принять греческий как необходимый академический предмет».

<…> Жалоба Сидни Смита на «слишком много латыни и греческого» стала боевым кличем: «поменьше латыни и вообще никакого греческого»! Год за годом классики оттеснялись в учебных планах североамериканских колледжей. Во многих из них, насколько мы можем судить, латынь и греческий теперь стали факультативными предметами последних двух курсов. Свирепые поборники «научных» предметов и дальше будут чинить препятствия бедным грекам и римлянам, пока не загонят их в угол настолько дальний, откуда те уже не смогут причинить никакого вреда.

Между тем сама суть этого спора унизительна. Такая тонкая вещь, нуждающаяся в воспитании, удивительный человеческий ум, c рыком таскается туда-сюда этими «образованцами», как если бы они были псами, а ум — их костью. Вместо того чтобы объединиться в общей инаугурационной церемонии при возведении нового храма образования, каждый спорщик выкрикивает Oratio de domo sua и жадно хватается за тезисы ex parte только для того, чтобы составить аргумент посильнее, а люди вроде профессора Юманса спешат развести элементы образовательного плана, чтобы утвердить собственные взгляды. Сколь несправедливо приводить обширные цитаты из Милля в пользу научных исследований и при этом практически отбросить, как это делает Юманс, неопровержимые доводы того же Милля в пользу классики, как будто это не было неотъемлемой частью его принципов образования.

Что касается книги профессора Юманса, мы не будем отрицать, что он замечательно поступил, собрав воедино в компактном и удобном издании разные эссе, многие из которых глубиной своей мысли заслуживают нашего пристальнейшего внимания, а красотой примеров взывают к нашему эстетическому чувству. Однако он поступил в высшей степени дурно, вставив эти драгоценные камни в свой грубый хлопчатобумажный носовой платок, чтобы хлестать им по лицу Муз. Мы вполне уверены, что этим он встретил бы мало сочувствия у Фарадея, который абсолютно откровенно говорил, что «он не чувствует себя противостоящим классике», или у Тиндаля, искренне стремившегося к взаимопониманию: «Неужели в Англии нет ума достаточно открытого, чтобы увидеть ценность и того, и другого [науки и филологии], обеспечив им честную игру? Не будем превращать это в борьбу партий: пусть тщательно собранное богатство Античности изливается в открытую грудь, и пока мы “дух Платона возвращаем в наш мир с заоблачных высот”, с наслаждением внимая благородной музыке прошлого, давайте почтим надлежащим образом и гений нашей собственной эпохи». Кто осмелиться ему возразить?

Рискуя быть обвиненными в том, что мы ведем слабую борьбу, мы не станем подражать фанатизму поносящих классику и спокойно признаем притязания наук, обычно называемых индуктивными. Однако мы попытаемся показать, что полного и завершенного образования без классики быть не может, а если такая формулировка кажется слишком амбициозной, мы постараемся <…> хотя бы частично указать причины, по которым культура в высшем смысле должна заключать в своих границах изучение того, что немцы называют «наукой о древности».