И для всего этого переводы недостаточны. Не говоря уже о различиях в строе, в образности, в идиоматике, даже в значениях слов, которые в разных языках редко полностью совпадают — полные эквиваленты редки, более того, произведения любого классического автора испещрены своего рода техническими терминами, которые должны читаться в свете его особого языка и не поддаются буквальному переносу в другой язык. В особенности это относится к древним, ибо их язык плотно прилегал к коже и выражал форму мысли гораздо точнее, чем небрежная одежка нашей речи, которая, подобно современному наряду, почти одинакова у принца и у крестьянина.

Поэтому переводы почти неизбежно неточны, фрагментарны или невыносимо многословны. Без сомнений, они отражают личные взгляды переводчика, если он человек думающий, или будут темны, если это всего лишь книжный ремесленник. Стало быть, знание латыни и греческого необходимо для того первого необходимого условия высокой культуры — понимания античной жизни. Кроме того, мы движимы и еще одним побуждением: проникая в дух Античности, мы не только подвергаемся безмолвному, но мощному пластическому воздействию «совершенных и законченных литературных произведений», но также «запасаем мудрые мысли и наблюдения, по-прежнему ценные для нас» (Милль).

Ибо ложно (но весьма распространенно) мнение, будто рудник древних идей иссяк, все ценное уже перелито в материал современной мысли, и там остались одни лишь неосязаемые красоты художественной композиции — бедная награда для «серьезного мыслителя», который уже переварил, усвоил или же отверг все полезные материалы в иных формах. Конечно, если для человека неосязаемые красоты — «не аргумент», мы признаем на этом основании бесполезность классической литературы для него. Но крайне сомнительно, что «Пифия не всегда будет показывать что-то новое тем, кто будет вновь и вновь посещать ее святилище».

Зане со старых вспаханных полей
Мы с новым возвратимся урожаем;
А чтеньем книг старинных, ей-же-ей,
Мы новые познанья умножаем.... (Чосер).

В самом деле, многое из того, что считается последним плодом современной мысли, как мы подозреваем, на самом деле не более чем последний плод современного плагиата. Но даже если древних теперь не копируют, у них есть еще многое, что стоило бы скопировать. Прав Милль:

«Открытия древних в науке были во многом превзойдены, и та их часть, которая все еще обладает ценностью, ничего не потеряет, если будет инкорпорирована в современные исследования. Что не столь хорошо допускает перенос целиком и с еще большим ущербом переносится по частям, так это накопленное древними сокровище, которое мы называем мудростью жизни: богатый запас опыта, касающегося человеческой природы и поведения, который острые и наблюдательные умы Античности, чьи наблюдения были подкреплены большей простотой нравов и жизни, поместили в свои произведения, большая часть которых поныне сохраняют всю свою ценность. Речи у Фукидида, «Риторика», «Этика» и «Политика» Аристотеля, диалоги Платона, речи Демосфена, сатиры и в еще большей степени послания Горация, все сочинения Тацита, великий труд Квинтилиана (собрание лучших мыслей античного мира обо всем, что связано с образованием) и, если говорить менее формально, вообще все, что осталось нам от античных историков, ораторов, философов и даже драматургов, исполнено замечаний и сентенций необыкновенного здравого смысла и проницательности, применимых как к политической жизни, так и к частной».

Как к политической, так и частной! Еще бы! Тацит пишет так, будто его щеки горят от нашего стыда, а наше «торопливое» юношество могло бы извлечь не один урок из «Никомаховой этики» «могучего Стагирита».