Доктор Бигелоу призывает к устранению классики из начального образования и сведению ее к минимуму в образовании высшем. К латыни он, кажется, относится терпимее, даже снизойдя до того, чтобы поднять несколько латинских цитат на свои боевые знамена, но греческий — это Карфаген для этого Катона с Кейп-Кода, который имеет смелость верить, что «если изучение греческого перестанет быть обязательным требованием в наших университетах, то, хотя ему по-прежнему, как и прочим особенным предметам, будут с успехом и удовольствием предаваться многие люди, все же наше практическое, занятое и перегруженное поколение уже никогда не отложит более полезных занятий, чтобы принять греческий как необходимый академический предмет».

<…> Жалоба Сидни Смита на «слишком много латыни и греческого» стала боевым кличем: «поменьше латыни и вообще никакого греческого»! Год за годом классики оттеснялись в учебных планах североамериканских колледжей. Во многих из них, насколько мы можем судить, латынь и греческий теперь стали факультативными предметами последних двух курсов. Свирепые поборники «научных» предметов и дальше будут чинить препятствия бедным грекам и римлянам, пока не загонят их в угол настолько дальний, откуда те уже не смогут причинить никакого вреда.

Между тем сама суть этого спора унизительна. Такая тонкая вещь, нуждающаяся в воспитании, удивительный человеческий ум, c рыком таскается туда-сюда этими «образованцами», как если бы они были псами, а ум — их костью. Вместо того чтобы объединиться в общей инаугурационной церемонии при возведении нового храма образования, каждый спорщик выкрикивает Oratio de domo sua и жадно хватается за тезисы ex parte только для того, чтобы составить аргумент посильнее, а люди вроде профессора Юманса спешат развести элементы образовательного плана, чтобы утвердить собственные взгляды. Сколь несправедливо приводить обширные цитаты из Милля в пользу научных исследований и при этом практически отбросить, как это делает Юманс, неопровержимые доводы того же Милля в пользу классики, как будто это не было неотъемлемой частью его принципов образования.

Что касается книги профессора Юманса, мы не будем отрицать, что он замечательно поступил, собрав воедино в компактном и удобном издании разные эссе, многие из которых глубиной своей мысли заслуживают нашего пристальнейшего внимания, а красотой примеров взывают к нашему эстетическому чувству. Однако он поступил в высшей степени дурно, вставив эти драгоценные камни в свой грубый хлопчатобумажный носовой платок, чтобы хлестать им по лицу Муз. Мы вполне уверены, что этим он встретил бы мало сочувствия у Фарадея, который абсолютно откровенно говорил, что «он не чувствует себя противостоящим классике», или у Тиндаля, искренне стремившегося к взаимопониманию: «Неужели в Англии нет ума достаточно открытого, чтобы увидеть ценность и того, и другого [науки и филологии], обеспечив им честную игру? Не будем превращать это в борьбу партий: пусть тщательно собранное богатство Античности изливается в открытую грудь, и пока мы “дух Платона возвращаем в наш мир с заоблачных высот”, с наслаждением внимая благородной музыке прошлого, давайте почтим надлежащим образом и гений нашей собственной эпохи». Кто осмелиться ему возразить?

Рискуя быть обвиненными в том, что мы ведем слабую борьбу, мы не станем подражать фанатизму поносящих классику и спокойно признаем притязания наук, обычно называемых индуктивными. Однако мы попытаемся показать, что полного и завершенного образования без классики быть не может, а если такая формулировка кажется слишком амбициозной, мы постараемся <…> хотя бы частично указать причины, по которым культура в высшем смысле должна заключать в своих границах изучение того, что немцы называют «наукой о древности».