Сторонники подчинения или даже исключения занятий классикой в пользу науки считают, что, с одной стороны, научные дисциплины дают не только всю ту умственную тренировку, на которую притязает классика, но еще и добавочное полезное знание вместо праздных украшений античной культуры, с другой — что классическое образование делает ум совершенно неспособным заниматься естественными науками (этот тезис основывается на доказательстве столь слабом, что мы не будем утруждать себя его подробным опровержением).

Многие из поддерживающих существующую систему образования молча признали себя пораженными в вопросе о ценности классики и теперь ведут борьбу за ее дисциплинарную полезность. Мы не намерены идти на трусливые уступки. Мы не согласны считать священные треножники гантелями для развития умственных бицепсов и трицепсов, а ветви дельфийского лавра — приспособлением для интеллектуальных кульбитов или трюков на интеллектуальном турнике. Мы не удовлетворимся тем, чтобы, указывая на мускулы очередного «поджарого призера», заявлять, сколь много сделала классическая культура для этого успешного чемпиона стадиона. Ответ очевиден: успех достигнут вопреки времени и силам, потраченным на «непрогрессивные дисциплины» <…>

Как спартанцы не поощряли гимнастических упражнений, не имевших прямого отношения к воинским навыкам, так и наши реформаторы стремятся подавить все занятия, которые не готовят к «делу жизни». Но что это за «дело»? Не именно ли в этом деле мы нуждаемся в высоком идеале Античности, чтобы противостоять угнетающим тенденциям современной цивилизации, в особенности американской?

Цели большинства образованных людей, если присмотреться, ничуть не более возвышенны, чем цели необразованных. Лишь немногие ощущают, сколь «бедна и незначительна человеческая жизнь, если всю ее мы должны потратить на то, чтобы обеспечить себе и своим близким побольше комфорта и поднять себя и их на одну-две ступеньки общественной лестницы». Материальное благополучие той или иной степени утонченности — вот что всегда большинство людей более или менее сознательно избирают своей главной целью. Но в Античности идеальная жизнь создавалась по иному образцу, и хотя она столь же недостижима средствами одной лишь человеческой природы, как и античный идеал государства, тем не менее мы должны признать превосходство и того, и другого над отрицательными добродетелями и положительным эгоизмом нашей эпохи.

«Жизнь коротка: приоберети кратчайшим путем самые эффективные средства для самопродвижения», — говорит современный человек. «Жизнь коротка: единственный истинный плод жизни земной — чистота сердца и труд на благо общества», — говорит древний. Что ближе к христианскому образцу? Первое — машина, второе — труп, но в этот труп можно вдохнуть любовь и душу, а в машину — только лошадиную силу (или ослиную, смотря как повезет).

Античность была не так уж неправа в том, чего желала, как бы ни ошибалась в способах достижения желанного, и мы поступаем верно, принимая это благородное устремление немногих избранных — наших «более возвышенных античных собратьев», как называет их Тиндаль, и их «более широких способностей», которые благоговейно признает Либих. Но благоговение вызывает не только их величие, но и тип — тип, изучение которого есть наша настоятельная обязанность.

Несмотря на это, доктор Бигелоу — а разве он не «бывший президент Американской академии искусств и наук»? — говорит: «Античность произвела много великих людей. Новое время дало людей столь же великих, но еще больше». Стало быть, отпустим древних. Но отпустят ли они нас? И этот вопрос подводит нас к нашему первому и главному положению. Классика — это не избыточное украшение, но неизбежная необходимость.