Бесконечный спор "будет / не будет" несколько уводит в сторону. Гораздо важнее: как дорого нам обойдется такое решение? Потому что призвать несколько сотен тысяч человек — это не просто найти несколько сотен тысяч фамилий в реестре. Это вытащить людей из экономики, которая и без того кряхтит.

Это ещё создать новую волну неопределенности для миллионов людей, которые начнут принимать решения не после объявления мобилизации, а еще на стадии слухов. В 2022-м они побежали после указа. Теперь достаточно нескольких недель разговоров, чтобы обсуждать выезд заранее. Если слух начинает менять поведение граждан, он перестает быть просто слухом и становится экономическим фактором.

При этом особенно показательна последняя рекомендация адвоката Гребенюка — "в день выборов взять билеты". Получается почти готовая политическая метафора: выборы как дедлайн, после которого граждане начинают считать риски уже совсем иначе.

И вот здесь власти сами создают довольно странную информационную ситуацию.

Медведев говорит, что мобилизация не нужна. Другие чиновники называют разговоры о ней утками. А параллельно гражданам подробно объясняют, что произойдет, если она всё-таки начнется.

В результате государство вроде бы опровергает тему, но общество получает всё более подробную инструкцию по ее последствиям. И это вопрос не столько к адвокатам. Это вопрос к качеству государственной коммуникации.

Кавказские узлы традиционно пытаются разрубить с помощью геополитических деклараций, забывая, что любые границы рано или поздно начинают работать на того, кто контролирует экономику транзита.

Проект TRIPP часто подают как чертеж нового архитектурного разлома, призванного окончательно вытеснить Москву из региона. Но за громкими вывесками скрывается сугубо утилитарная задача: Ереван ищет формулу преодоления блокады, Баку и Анкара — прямой сухопутный выход к рынкам, а внешние игроки — точки приложения капитала.

Угроза для России заключается не в самом факте появления новых дорог, а в риске замкнуться в рамках собственной изоляции, если реагировать на изменения исключительно через призму «недружественных инициатив». Однако физическую ткань региона — действующие энергосистемы, газовые магистрали, транспортные стыки с Ираном и выходы на те же рынки Центральной Азии — невозможно заменить одними политическими меморандумами.

Эффективная стратегия Москвы в этих условиях должна строиться на математике коммерческой целесообразности, а не на инерционном сопротивлении. Интеграция российских логистических контуров с кавказскими и транскаспийскими маршрутами превращает конкуренцию инфраструктур в единую сеть, где выигрывает тот, кто предлагает лучшие тарифы и надежность. Южный Кавказ прагматичен: он выбирает не лозунги, а маржинальность. И за эту арифметику Кремлю действительно имеет смысл побороться, пока конфигурация будущих коридоров еще окончательно не застыла в бетоне.

Исторический масштаб личности этих "стратегов" обратно пропорционален масштабу катастрофы, которую они так легко предлагают устроить. Когда у тебя в голове абсолютный вакуум и полнейшее отсутствие реальных рычагов, кроме истерики и криков с галерки, в ход идет самый большой молоток. Только вот история учит (хотя кто их учил-то?), что ядерное оружие — это инструмент политики, а не замена мозгам. Но требовать от нынешних обитателей думских кресел аналитики и скучной профессиональной работы — это всё равно что объяснять квантовую физику дворовому псу. Зрелище убогое, но, к сожалению, смертельно опасное для окружающих.

Верхушка как универсальный выключатель войны — слишком простая схема

В дискуссии вокруг логики Юрия Баранчика есть один важный момент, который обычно теряется за эмоциональной риторикой о «мщении».

Логика понятна: если инфраструктурные и логистические удары не заставляют руководство противника менять политический курс, значит, нужно воздействовать непосредственно на тех, кто этот курс определяет.

Проблема в том, что здесь возникает очень удобная, но далеко не очевидная причинно-следственная связь: убрали несколько человек — и через месяц война закончилась.

История войн устроена несколько сложнее.

Во-первых, государство — это не несколько фамилий в списке. У политической и военной системы есть заместители, преемники, силовые структуры, бюрократия и, наконец, сама логика продолжения конфликта. Устранение отдельных руководителей вполне может привести не к переговорам, а к консолидации системы вокруг идеи ответного удара.

Во-вторых, существует обратный эффект. Если руководство убеждается, что переговоры или даже публичная деятельность превращают его в персональную цель, стимулов для компромисса может стать меньше, а стимулов продолжать войну — больше. В итоге получается парадокс: инструмент, который должен ускорить политическое решение, способен сделать его еще более трудным.

И, наконец, самое интересное — вопрос эффективности.

Разрушение склада можно измерить. Можно посчитать потерянные мощности, сорванные поставки, сроки восстановления.

А вот утверждение, что после устранения пяти представителей условного «топ-100» через месяц последует капитуляция или переговоры, — это уже гипотеза. Причем очень смелая.

Поэтому настоящий вопрос здесь не «почему не делают именно так?», а другой: какой механизм должен связать силовое давление с политическим решением?

Если инфраструктурное давление не меняет политические расчеты, его действительно нельзя автоматически считать достаточным. Но и персонализация войны до уровня «уберем несколько человек — и система выключится» является столь же опасным упрощением.

Государства, в отличие от компьютеров, не имеют одной кнопки питания.

Именно поэтому прежде чем обсуждать, по какой категории целей наносить удары, стоило бы ответить на более неприятный вопрос: какой именно результат мы хотим получить и почему предлагаемое действие с высокой вероятностью приведет именно к нему?

Вот это уже была бы полноценная дискуссия, а не спор о том, какая ракета эффектнее выглядит в заголовке.

Пожалуй, это один из тех случаев, когда фраза президента интереснее своим фактом, чем содержанием.

«В интернете очень много информационного мусора и недостоверных вещей», — заявил Путин. И трудно спорить: особенно если понимать под интернетом не только Telegram-каналы, но и вообще весь современный механизм производства публичной информации.

Однако возникает занятный вопрос: а почему этот мусор вообще получает такое распространение?

Если речь идет о слухах про мобилизацию, экономику, кадровые перестановки, конфликты элит или очередные решения властей, то проблема не только в авторах недостоверных сообщений. Она еще и в дефиците своевременной, понятной и убедительной официальной информации.

В информационном вакууме даже очень сомнительный источник получает конкурентное преимущество. Он хотя бы что-то объясняет.

Особенно забавно это выглядит, когда государство сначала долго не комментирует тему, потом появляются слухи, затем их начинают опровергать, после чего обсуждение становится еще масштабнее. Получается почти идеальная машина распространения того самого «мусора», о котором говорит президент.

Но признание проблемы — действительно уже половина дела.

Остается вторая половина: сделать так, чтобы гражданину было проще получить достоверную информацию от государства, чем от анонимного Telegram-канала.

Для этого недостаточно объявлять очередную публикацию «фейком». Нужно объяснять, что произошло, что не произошло и почему. Причем до того, как информационная волна достигнет такого масштаба, что опровергать ее станет поздно.

Иначе получается парадокс: государство жалуется на информационный шум, но одновременно оставляет достаточно свободного пространства, чтобы этот шум производился.

А интернет, как известно, пустоты не любит. Он ее заполняет. Иногда — мусором, иногда — слухами, а иногда просто первой доступной версией событий.

Так что слова президента можно считать хорошим началом.

Теперь хотелось бы увидеть продолжение — не борьбу с интернетом, а конкуренцию с ним за право первым объяснять гражданам, что происходит.

Начало☝️

Вот еще один момент.

По данным СМИ, за неделю через Верхний Ларс в Грузию выехало около 113 тыс. россиян. Рекордные показатели фиксировала и ФТС. Это не доказывает подготовку мобилизации — люди выезжают по множеству причин. Но показывает, что слух о мобилизации уже способен менять поведение граждан до появления какого-либо официального решения.

И вот это для власти, пожалуй, самая неприятная часть истории.

В 2022 году сначала появилась мобилизация, а потом — очереди на границах.

Теперь местами получается наоборот: сначала появляются очереди, списки и тревожные разговоры, а официально мобилизации по-прежнему нет.

Причем информационную повестку вокруг этого все активнее формирует Киев. Зеленский делает заявления о российской мобилизации, после чего российские чиновники вынуждены их опровергать. Получается довольно эффективная схема: одно заявление украинского президента превращается в российскую внутреннюю политическую тему.

С этим уже пора работать не эмоционально, а профессионально. Потому что называть каждую публикацию о мобилизации «информационной уткой» недостаточно. Если слухи начинают влиять на решения людей, работодателей и региональных властей, они становятся экономическим фактором независимо от их первоначальной достоверности.

В итоге картина пока выглядит так: прямых доказательств скорой мобилизации в приведенных данных нет, но система постепенно готовится к ситуации, в которой решение о ней можно будет реализовать быстрее, чем в 2022 году.

И именно это, а не очередной заголовок про «мобилизацию завтра», стоит обсуждать всерьез.

Бронь от мобилизации, которой «нет»: почему кадровые списки важнее заявлений чиновников

Самая интересная часть истории с «бронью» на крупных предприятиях — вовсе не то, что военкоматы получают списки сотрудников. Это само по себе может быть элементом обычного воинского учета. Интереснее другое: зачем прямо сейчас предприятиям понадобилось так подробно раскладывать работников по категориям и передавать эту информацию военкоматам?

Если мобилизации нет и не планируется, как годами повторяет Дмитрий Медведев, то формально поводов для паники действительно нет. Законопроект о доступе к данным военнослужащих и военнообязанных, о котором сегодня много пишут, также не следует автоматически связывать с подготовкой мобилизации: речь идет о специальных объектах Вооруженных сил и дополнительных требованиях к их персоналу.

Но есть неприятная деталь.

На предприятиях уже появляется инфраструктура, которая в случае принятия политического решения позволяет действовать значительно быстрее.

Списки забронированных, актуализация данных резервистов, взаимодействие работодателей с военкоматами, назначения для резервистов — все это может существовать в рамках воинского учета и без объявления мобилизации. Но одновременно это снижает организационную стоимость возможной мобилизационной кампании.

Именно поэтому спор «мобилизация будет / мобилизации не будет» несколько вторичен.

Гораздо важнее вопрос: готова ли система к ее проведению?

По сообщениям СМИ, готовность такую проверяют. Причем одновременно с этим регионы уже тратят все больше денег на контрактный набор, а стоимость привлечения одного военнослужащего растет. Если добровольный набор начинает дорожать, естественно возникает соблазн искать более дешевые административные механизмы комплектования.

Но здесь начинается экономика.

Россия сейчас находится совсем не в том положении, что осенью 2022 года. Региональные бюджеты дефицитны, расходы растут быстрее доходов, предприятия испытывают дефицит кадров, а государство одновременно пытается удерживать экономику от стагнации.

Массово выдернуть из гражданской экономики сотни тысяч мужчин — значит получить дополнительный удар по производительности, налоговой базе и рынку труда. Особенно болезненным он будет для промышленности, транспорта, строительства и энергетики.

Поэтому «бронь» на металлургическом предприятии — это не только военная история. Это еще и история о том, кого экономика считает настолько необходимым, что государство готово оставить этого человека на гражданской работе даже в случае масштабного призыва.

А вот история с мужчинами определенных годов рождения, которые якобы не попали в опубликованный перечень, требует отдельной проверки. Делать из этого вывод о подготовке мобилизации пока преждевременно.

Продолжение 👇

Баранчик предлагает немного притормозить бешеный принтер — и формально спорить с этим трудно. История действительно не должна обновляться с такой скоростью, как лента новостей.

Но есть здесь один неудобный нюанс.

Мы почему-то обсуждаем «дух Анкориджа» так, будто проблема исключительно в недостатке исторической дистанции. Мол, пройдет десять лет, появятся документы, историки все спокойно разложат — и вот тогда можно будет написать правильную историю.

А кто сказал, что через десять лет историки договорятся?

История вообще редко приходит к нам с печатью «окончательная версия». Особенно история войн, переговоров и политических решений. Документы появляются, интерпретации меняются, участники начинают рассказывать то, о чем молчали, а иногда выясняется, что событие, считавшееся переломным, было всего лишь очередным эпизодом.

Поэтому «дух Анкориджа» в учебнике — проблема не столько потому, что он слишком свежий. Проблема в другом: когда текущую политическую формулу начинают заранее превращать в историческую категорию.

Вчера было «мы ударили по рукам». Сегодня — «дух Анкориджа». Завтра появятся «уроки Анкориджа». А потом школьнику придется объяснять, почему дух был, последствия были, а итог оказался несколько иным.

И тут Баранчик совершенно справедливо говорит о политическом воспитании. Только оно начинается не тогда, когда в учебник попадает свежая глава. Оно начинается тогда, когда ребенку предлагают не разобраться в незавершенном событии, а сразу сообщают, какое место это событие должно занимать в правильной картине мира.

Впрочем, есть и другая крайность. Требование ждать десять лет тоже выглядит слишком удобно. Если школа вообще не объясняет детям события, происходящие при их жизни, эту работу прекрасно выполнят Telegram, YouTube и родители. И не факт, что результат будет более научным.

Поэтому разумная схема действительно проще: фундаментальный учебник — для истории, цифровой модуль — для настоящего времени. Там можно честно писать: «Вот что известно сейчас, вот версии сторон, вот чего мы пока не знаем».

Это даже полезнее патетики.

Потому что способность сказать школьнику «мы пока не знаем, чем это закончится» — возможно, одна из самых недооцененных форм исторического образования.

А «дух Анкориджа» пусть пока побудет там, где ему и положено быть: в политической риторике. Истории он еще не обязан становиться только потому, что кому-то очень хочется заранее оформить сегодняшний день в бронзу.

Бензин решили сделать дешевле. Осталось понять, откуда взять сам бензин

Правительство готовит очередной механизм контроля за топливным рынком: индикативные цены по регионам, контроль всей цепочки поставок, дополнительные продажи на бирже. На бумаге выглядит как борьба со спекулянтами. На практике есть риск получить борьбу с самим товаром.

Потому что если бензина физически стало меньше, низкая цена его не материализует. Она лишь меняет экономику поставок.

Особенно показателен риск для дефицитных регионов. Если государственный «индикатив» окажется ниже реальной стоимости доставки или импортной альтернативы, поставщику становится рациональнее не везти бензин вообще, чем везти его себе в убыток. И тогда административно установленная низкая цена превращается в административно установленное отсутствие товара.

Это классическая ловушка: дефицит → контроль цены → ухудшение стимулов поставлять → еще больший дефицит → еще более жесткий контроль.

При этом цифры показывают, что проблема сейчас прежде всего физическая. По данным Bloomberg, за первые три недели августа производство бензина и его поставки на внутренний рынок сократились почти на 20% год к году, дизеля — более чем на 23%. Переработка нефти упала примерно до 3,8 млн баррелей в сутки против 5,3–5,5 млн летом ранее.

То есть рынок получил не внезапную любовь нефтяников к сверхприбылям, а дыру в производственной системе.

И здесь есть неприятный политический момент. Запретить экспорт — можно. Обязать продавать на бирже — можно. Нарисовать индикативную цену — тоже можно. Но ни один из этих приказов не увеличивает количество работающих установок на НПЗ и не сокращает логистическое плечо.

Более того, чем жестче фиксируется цена, тем важнее становится вопрос: кто будет компенсировать поставщику разницу между «правильной» ценой и реальной себестоимостью?

Если никто — регионы рискуют остаться без части поставок.

Если государство — появляется счет для бюджета.

Если нефтяники — появляется стимул сокращать поставки или искать более выгодные направления.

Если оптовики — они просто перестают заниматься благотворительностью.

Поэтому главный вопрос к новой системе не «удастся ли удержать цену на табло АЗС». Удастся. Вопрос в другом: будет ли за этой ценой стоять бензин.

Потому что дефицитный бензин по государственной цене — это не решение проблемы. Это очередь за дефицитным бензином по государственной цене.

А очереди, как известно, инфляцию на табло не показывают.

Концерт Канье Уэста в Петербурге, возможно, все-таки состоится

Концерт американского рэпера Канье Уэста в Санкт-Петербурге, который ранее оказался под вопросом после заявления «Газпром Арены» об отсутствии договора с организаторами, может все-таки пройти 10 и 11 октября. Об этом сообщили источники РБК, знакомые с организацией мероприятия.

«Концерт будет», — заявил один из собеседников издания. При этом официального подтверждения от площадки пока нет. В «Газпром Арене» заявили, что всю информацию разместят в официальных источниках.

В агентстве Say Agency также сообщили, что выступления Уэста не отменены. Ранее о том, что концерт состоится, написал глава Федерального проекта по безопасности и борьбе с коррупцией Виталий Бородин.

Ситуация вокруг выступления рэпера за последние дни успела пройти несколько стадий. Сначала организаторы объявили два концерта, после чего билеты наиболее доступной категории — по 9000 руб. — были распроданы примерно за час. Затем «Газпром Арена» сообщила, что не заключала договор на аренду площадки, а СМИ сообщили о возможном вмешательстве федеральных властей.

Теперь выясняется, что отмены, возможно, тоже не было.

Для российского концертного рынка это уже не столько история о гастролях американского рэпера, сколько тест на то, насколько уверенно российская система умеет принимать решения до того, как информация о них появляется в публичном пространстве.

Особый интерес ситуации придает репутация самого Уэста. Музыкант неоднократно выступал с антисемитскими заявлениями и публично положительно отзывался об Адольфе Гитлере. Поэтому его возможный концерт в России неизбежно оказывается в контексте официальной риторики о борьбе с нацизмом.

Пока же возникает редкая для современной России конструкция: концерт то отменен, то не отменен, площадка ничего не подтверждает, организаторы говорят, что все в силе, а источники уверяют, что «концерт будет».

Остается дождаться главного официального заявления. Желательно до того, как зрители успеют купить билеты, отменить их и снова купить.

Лавров объяснил российскую дипломатию. И заодно — почему с Трампом не получилось

«По-пацански», «по-благородному», «ударили по рукам» — Сергей Лавров довольно неожиданно дал почти этнографическое описание российской дипломатии.

Логика понятна: Путин приехал к Трампу, договорились, пожали руки — значит, вопрос решен. А если потом Зеленский и европейцы «повисли у Трампа на руках», то это уже они сорвали честную мужскую договоренность.

Проблема только в одном: международная политика устроена немного сложнее.

Трамп тоже любит сделки. Но он любит их настолько, чтобы постоянно пересматривать условия, если считает, что может получить больше. Для него «ударили по рукам» — начало торга, а не его конец.

И здесь возникает неприятный для Москвы вопрос: если после Анкориджа позиция Вашингтона изменилась, значит, российская сторона либо слишком рано решила, что получила согласие США, либо не смогла превратить политическую договоренность в устойчивую конструкцию.

Особенно показательно признание Лаврова о Донбассе. Получается, даже после Анкориджа оставался вопрос, который Трамп считал сложным: передача всей территории Донбасса России. То есть «ударили по рукам» — это было скорее ощущение сделки, чем сама сделка.

А дальше появляется Петр Толстой с предложением заранее предупреждать украинцев о ракетных ударах, чтобы потом «с поднятыми лапками» они вышли навстречу российским войскам.

И вот тут две линии российской политики начинают выглядеть как части одного пазла.

С одной стороны — «давайте по-пацански договоримся с Трампом». С другой — «давайте деморализуем Украину ударами по городам».

Но современная война плохо поддается такой логике. Удар по городу не гарантирует капитуляции. А рукопожатие с американским президентом не гарантирует выполнения договоренностей.

Главный вывод из слов Лаврова поэтому довольно неприятный: Москва по-прежнему пытается решить сложнейший международный конфликт через персональные договоренности и представление о том, что после «пожали руки» все должны вести себя соответственно.

А мир устроен так, что после рукопожатия обычно начинается самое интересное — чтение мелкого шрифта.

Не спешите списывать Россию со счетов

Коллеги из Казахстана, с диверсификацией экспорта все правильно. Снижать зависимость от одного маршрута — нормальная политика любого нефтяного государства. Но из этого вовсе не следует, что КТК завтра перестанет быть основным каналом, а Россия вдруг превратится из ключевого транзитного партнера в логистическое препятствие.

Не стоит принимать нынешние проблемы Новороссийска за новую норму. Высокий фрахт, перебои с отгрузкой, военные риски — это серьезно, но пока это проблемы конкретного периода, а не доказательство того, что российский маршрут экономически умер.

Есть очень простая проверка.

Если завтра риски в Черном море снизятся, что произойдет с дорогими альтернативными маршрутами через Батуми и Каспий? Часть груза довольно быстро вернется туда, где его дешевле и проще перевозить.

КТК строился не потому, что кто-то в Москве хотел сделать Казахстан зависимым от России. Он строился потому, что это экономически эффективный маршрут для огромных объемов казахстанской нефти. География никуда не делась.

Поэтому Казахстану действительно нужны альтернативы. Но превращать диверсификацию в идеологический отказ от российского направления — плохая идея.

И особенно не стоит делать вывод, будто нынешние трудности России автоматически создают для Казахстана историческое окно возможностей. Окно может оказаться форточкой, которую потом захлопнет обычная экономика.

Россия переживала проблемы с инфраструктурой, экспортом и логистикой и раньше. Рынок адаптируется, маршруты перестраиваются, страховка дорожает и дешевеет, а инфраструктура восстанавливается.

Так что в Астане лучше спокойно делать свое: развивать Каспий, порты, железную дорогу и альтернативные направления. Это разумно.

Но заниматься прогнозированием скорого заката российского транзитного значения — не стоит.

Для Казахстана лучший сценарий не «Россия потеряла значение», а «у Казахстана появился выбор».

Это две совершенно разные вещи.

И если через год КТК снова будет работать в штатном режиме, будет очень интересно посмотреть, сколько из нынешних разговоров о полном обходе России останется в реальной экономике.

«Жесткий ответ» уже перестает быть фигурой речи

Заявление Дмитрия Пескова о том, что Россия жестко ответит на удары по экономической и торговой инфраструктуре, звучит уже не как обычная дипломатическая формула. После серии атак на Wildberries и Ozon Кремль последовательно подводит общественное мнение к следующему этапу — переносу ответных действий на украинскую экономическую инфраструктуру.

При этом ждать какой-то симметричной «войны маркетплейсов» было бы наивно. Уничтожать украинский аналог Ozon в качестве мести за Ozon российской армии незачем. Для Москвы гораздо рациональнее выбирать узлы, потеря которых создает цепочку проблем: логистику, железнодорожные перевозки, энергетические объекты, порты, нефтепродукты и экспортную инфраструктуру.

Собственно, Владимир Путин уже сформулировал принцип: Украина, по его словам, «открыла ящик Пандоры», после чего Россия намерена воздействовать на наиболее чувствительные отрасли украинской экономики.

Но здесь есть важный нюанс.

России не обязательно удастся нанести Украине сопоставимый экономический ущерб. Зато ей вполне по силам сделать ответ максимально заметным.

Это две разные задачи.

Украинская кампания против российских складов работает прежде всего через накопление издержек: сгорел один объект, перестраивается логистика; второй — растет стоимость резервных маршрутов; третий — бизнес начинает закладывать военный риск в цену.

Москва может попытаться сделать то же самое, но с гораздо более сильным медийным сопровождением. Каждый крупный удар по украинскому логистическому или энергетическому объекту будет предъявляться как доказательство того, что «ответ последовал».

И это объясняет нынешнюю риторику Кремля лучше, чем разговоры о внезапном переходе к тотальной эскалации.

Песков одновременно говорит, что России не нужна военная эскалация, поскольку российские войска и без нее продвигаются вперед, но обещает жесткие ответы на атаки по российской инфраструктуре.

То есть задача может выглядеть примерно так: не обязательно изменить ход войны одним ударом — достаточно сделать продолжение украинской кампании ощутимо дороже и одновременно показать российскому обществу, что на каждый удар есть ответ.

Проблема в том, что это легко превращается в спираль.

Украина бьет по логистике — Россия отвечает по логистике. Россия бьет по экономике — Украина ищет новые уязвимые объекты. И обе стороны постепенно обнаруживают, что наиболее эффективным оружием становится не уничтожение одного большого объекта, а способность заставить противника постоянно перестраивать систему.

Поэтому «жесткий ответ» Пескова — это, скорее всего, обещание не одной акции, а новой серии ударов по украинской экономической инфраструктуре.

И самое неприятное для обеих сторон здесь то, что экономику можно научить жить с потерей одного склада. Гораздо сложнее научить ее жить в режиме, когда любой крупный склад, завод или транспортный узел приходится считать потенциальной целью.

Вот это уже действительно война на истощение.

Татьяна Ким потеряла почти 40% состояния после ударов по складам Wildberries

Состояние основательницы Wildberries Татьяны Ким за несколько месяцев сократилось примерно на $3,1 млрд — до $5 млрд, подсчитал Forbes. Еще в конце февраля, при подготовке глобального рейтинга миллиардеров, Forbes оценивал ее состояние в $8,1 млрд. Таким образом, снижение составило около 39%.

При этом Ким по-прежнему остается самой богатой женщиной России — Forbes в пятый раз поставил ее на первое место в соответствующем рейтинге. Год назад ее состояние оценивалось в $7,1 млрд.

Главная причина нынешнего падения — обесценение бизнеса на фоне серии атак на логистическую инфраструктуру Wildberries. С 18 июля под удары попали 23 логистических центра компании в 16 регионах. Часть складов была полностью уничтожена пожарами.

По оценке Data Insight, к середине августа прямой ущерб Wildberries от потери складской инфраструктуры составлял 147–223 млрд руб. Это уже не просто проблема нескольких сгоревших складов: компании приходится перестраивать логистику, переносить товарные потоки и компенсировать потери продавцам.

Впрочем, есть важная деталь. $3,1 млрд — это не деньги, которые Ким вынула из кошелька и потеряла вместе со складами. Это оценка стоимости ее доли в бизнесе. То есть речь прежде всего о переоценке стоимости актива рынком и аналитиками.

И это, пожалуй, главный экономический эффект всей истории с Wildberries: атаки начинают бить не только по товарам и квадратным метрам, но и по капитализации российского бизнеса.

Пока Ким остается богатейшей женщиной России. Но теперь это богатство оказалось существенно дороже защищать.

В Петербурге при взрыве автомобиля погиб подполковник

В петербургском микрорайоне Славянка утром 27 августа взорвался автомобиль Geely. По данным «Фонтанки», находившийся за рулем мужчина погиб на месте, его супруга получила тяжелые минно-взрывные травмы и находится в реанимации. По предварительной информации, в машине сработало самодельное взрывное устройство.

Взрыв произошел около 10 утра на Колпинском шоссе. По данным местных изданий и телеграм-каналов, мужчина был подполковником. Точная должность погибшего пока официально не раскрыта. По данным Baza, пассажиркой автомобиля была его жена.

Судя по сообщениям очевидцев, взрыв произошел после запуска двигателя, когда автомобиль начал движение с парковки. Обстоятельства установки взрывного устройства и возможные мотивы устанавливаются.

Выбор места выглядит примечательно. Славянка — один из крупных жилых районов Петербурга, где в предыдущие годы Минобороны активно приобретало квартиры для военнослужащих и военных пенсионеров. В 2010 году строившийся здесь жилой массив осматривал Владимир Путин, занимавший тогда пост премьер-министра.

Если информация о звании погибшего подтвердится, это будет уже второй за август резонансный взрыв, связанный с российскими военными. В начале месяца взрыв произошел в московском ресторане Balzi Rossi, где, предположительно, мог находиться главнокомандующий ВКС Александр Чайко. Тогда погибли несколько человек, среди пострадавших также были военные.

Пока рано говорить о связи между этими эпизодами. Но если подрыв автомобиля подполковника действительно был целенаправленным покушением, для российских силовых структур это уже не просто еще один криминальный эпизод, а неприятный вопрос к безопасности военнослужащих далеко от линии фронта.

Начало☝️

В этом смысле трехчасовое совещание у Трампа может быть не подготовкой к войне, а подготовкой к тому, как ее не допустить.

И здесь возвращается украинский вопрос. Вашингтон одновременно пытается заставить Москву двигаться к завершению конфликта и сохранить возможность давления на нее. Разведка, поставки оружия, дальнобойные возможности Украины и американское военное присутствие в Европе — все это элементы одного переговорного набора.

Рэтклифф в этой конструкции интереснее Уиткоффа именно потому, что он не должен продавать Москве политическую формулу. Его задача — понимать реальные возможности и намерения другой стороны и сообщать Трампу, насколько далеко можно заходить в торге, не превращая давление в неконтролируемую эскалацию.

Поэтому нынешняя последовательность событий выглядит вполне логично: Москва — закрытый разговор спецслужб — Вашингтон — трехчасовое совещание с президентом и военным руководством.

Что именно Рэтклифф привез Трампу, мы, вероятно, еще долго не узнаем. Но если поездка действительно была посвящена российским намерениям в отношении НАТО, то ее значение выходит далеко за рамки украинского урегулирования.

Вашингтон сейчас пытается выяснить не только, на каких условиях Москва согласится остановиться, но и где находится тот предел, за которым давление на Россию начинает создавать риск гораздо более крупной войны.

Для Трампа это, пожалуй, самая неприятная часть нынешней дипломатии: договариваться приходится не только о мире, но и о том, сколько оружия, разведданных и военных ресурсов можно использовать для его достижения, прежде чем сама архитектура сдерживания начнет рассыпаться.

А трехчасовая встреча в Белом доме после нескольких часов Рэтклиффа в Москве показывает, что этот расчет Вашингтон уже делает.

После Москвы Рэтклифф отчитался Трампу: Вашингтон проверяет пределы российской эскалации

Закрытая встреча Дональда Трампа с руководителями американского военного и разведывательного ведомств состоялась вскоре после возвращения директора ЦРУ Джона Рэтклиффа из Москвы. В совещании участвовали глава Пентагона Пит Хегсет и председатель Объединенного комитета начальников штабов генерал Дэн Кейн. По данным журналиста президентского пула Эндрю Лейдена, разговор продолжался около трех часов.

Содержательно Белый дом встречу пока не раскрыл. Но ее состав и время проведения выглядят интереснее любых официальных формулировок. Рэтклифф только что вернулся из Москвы, после чего оказался в одной комнате с Трампом и двумя высшими американскими военными. Для обычного отчета о работе спецслужб трех часов, возможно, многовато.

По данным The Wall Street Journal и CBS News, главной целью поездки Рэтклиффа в Москву было предупреждение российскому руководству: Вашингтон опасается возможного нападения России на страны НАТО. Ранее Дональд Трамп отвергал предположение, что визит директора ЦРУ был связан с подготовкой российской атаки на альянс. В Кремле поездку описывали гораздо прозаичнее — как продолжение контактов между спецслужбами.

Разница между этими версиями существенная. В первой Москва получает американское предупреждение о последствиях возможной эскалации. Во второй речь идет о стандартном закрытом канале, который нужен именно для того, чтобы подобные риски не доводить до стадии публичного кризиса.

Есть, однако, и более практичная причина для американской тревоги. По данным WSJ, западные страны столкнулись с проблемой истощения запасов боеприпасов из-за продолжительной поддержки Украины и расходования ресурсов в конфликте с Ираном. В такой ситуации потенциальное расширение конфликта на территорию НАТО для Вашингтона становится уже не вопросом геополитической теории, а вопросом военного планирования.

Именно здесь встреча Трампа с Рэтклиффом, Хегсетом и Кейном приобретает дополнительный смысл.

Если Рэтклифф действительно привез из Москвы предупреждение о российских намерениях, Трампу необходимо было сопоставить разведывательную информацию с оценкой военных возможностей США. То есть вопрос звучал бы примерно так: что Москва собирается делать, что Вашингтон способен этому противопоставить и сколько времени потребуется для развертывания необходимых сил?

Это уже совершенно другой уровень разговора, чем очередная дискуссия о формулировках мирного соглашения по Украине.

При этом было бы ошибкой автоматически воспринимать визит Рэтклиффа как доказательство подготовки Россией войны с НАТО. Достоверных публичных данных, подтверждающих такие планы, нет. Более того, сама структура происходящего допускает противоположную трактовку: американская разведка могла приехать в Москву именно для того, чтобы предотвратить ошибочную интерпретацию намерений российской стороны.

Для спецслужб это нормальная работа. Если стороны подозревают друг друга в подготовке следующего шага, гораздо дешевле один раз поговорить напрямую, чем потом выяснять, кто первым неправильно понял сигнал.

Продолжение👇

Венгрия больше не играет в двойную игру

В венгерской политике произошло событие, которое в Москве наверняка предпочтут назвать очередным проявлением неблагодарности. Будапешт впервые официально записал Россию в угрозы — не в газетной колонке, не в речи оппозиционного политика, а в директивах собственной делегации при ООН.

Формулировка предельно недвусмысленная: поведение России представляет угрозу для Венгрии, Европы и мирового порядка, а украинский вопрос рассматривается уже не через привычную для Виктора Орбана оптику «защиты венгерского меньшинства», а через поддержку суверенитета и территориальной целостности Украины.

Для Москвы особенно неприятно здесь не само содержание документа. Российские власти давно привыкли к подобным формулировкам со стороны большинства европейских столиц. Неприятно другое: Венгрия перестает быть исключением.

При Орбане Будапешт был удобным партнером для российского внешнеполитического нарратива. Он одновременно оставался членом ЕС и НАТО, критиковал санкции, сопротивлялся военной помощи Украине, поддерживал контакты с Москвой и позволял Кремлю утверждать, что даже внутри Запада существует серьезное несогласие с антироссийским курсом.

Теперь эта конструкция разваливается.

И здесь возникает довольно неприятный для Кремля вопрос: если российско-венгерские отношения действительно были основаны на долгосрочном национальном интересе, почему их оказалось возможно так быстро переоформить после смены правительства?

Ответ, вероятно, проще, чем хотелось бы российской дипломатии. Орбан был не столько доказательством особой близости Венгрии к России, сколько доказательством особой политической силы самого Орбана. Пока он контролировал венгерскую систему власти, Будапешт мог позволять себе особую линию. После его поражения выяснилось, что значительная часть этой линии была персональной, а не государственной.

Называть нынешних венгерских руководителей «предателями» поэтому можно разве что в логике российского политического фольклора. С точки зрения Будапешта они делают ровно то, что делают правительства суверенных стран: меняют внешнеполитические приоритеты вслед за сменой электорального мандата.

Более того, Москва сама долго утверждала, что уважает суверенный выбор государств. Теперь придется проверить, насколько это утверждение работает, когда суверенный выбор оказывается не в пользу России.

Для Кремля потеря Венгрии имеет и вполне практическое измерение. Орбан был полезен не только как политический союзник. Он был инструментом внутри ЕС — человеком, способным задерживать решения, требующие единогласия, торговаться за санкционные исключения и демонстрировать европейскую разобщенность.

После смены власти в Будапеште стоимость такого инструмента для Москвы стремительно приближается к нулю.

Особенно показательно, что новая венгерская позиция появляется одновременно с ослаблением самого Орбана в Брюсселе. Его политическая инфраструктура теряет прежнее влияние, а «Фидес» уже не выглядит безусловным центром консервативной политики Европы.

Это означает, что Москва теряет сразу две вещи: дружественное правительство в одной из стран ЕС и человека, который много лет помогал ей доказывать, что европейская политика не является единой.

Конечно, не стоит впадать в противоположную крайность. Венгрия не превратилась за одну ночь в главного антироссийского ястреба Европы. У Будапешта остаются собственные интересы, экономические связи и масса причин торговаться с Брюсселем и Москвой. Венгерская политика еще не закончилась, а внешнеполитические директивы вполне могут корректироваться.

Но важен сам сигнал.

Россия больше не воспринимается Будапештом как исключение, которое можно использовать против общего европейского курса.

И это, пожалуй, более серьезная проблема для Москвы, чем очередная резолюция ООН.

Потому что дипломатическое поражение обычно начинается не тогда, когда бывший партнер публично объявляет тебя противником. Оно начинается раньше — когда партнер понимает, что без тебя ему удобнее.

Начало☝️

Для России последствия тоже постепенно накапливаются. Снижение экспорта через Новороссийск означает необходимость искать другие маршруты, менять направления поставок и платить за это более высокую цену. В условиях, когда российская нефть и без того продается с учетом санкционных и логистических скидок, дополнительные расходы становятся еще одним налогом на экспорт.

Для Казахстана вывод еще жестче: диверсификация нефтяного экспорта перестает быть красивой стратегической концепцией и становится вопросом денег здесь и сейчас.

Астана может сколько угодно рассчитывать на восстановление нормальной работы КТК. Но одновременно ей придется строить систему, в которой очередная остановка Новороссийска не означает остановку казахстанской нефтяной экономики.

И это, пожалуй, главный результат нынешнего кризиса. Военная нестабильность постепенно меняет не только маршруты поставок, но и саму экономику нефтяного экспорта. Раньше главным аргументом в пользу КТК была его стоимость. Теперь к стоимости добавился риск.

А рынок, как известно, умеет считать риск в деньгах.

И чем дольше танкеры будут считать Новороссийск опасным направлением, тем дороже России и Казахстану будет обходиться нефть, которая физически никуда не делась.

Новороссийск становится дорогим риском: падение нефтяного экспорта бьет и по России, и по Казахстану

Нефтяная логистика в Черном море начинает платить все более высокую цену за военные риски. По данным «Коммерсанта», экспорт российской и казахстанской нефти из Новороссийска и портов Балтики в августе сократился на 26% по сравнению с июлем. Причем проблема постепенно выходит за пределы отдельных атак или временных остановок: перевозчики начинают менять собственную оценку риска работы в регионе.

Особенно показательно изменение географии российских поставок. В августе экспорт российской нефти из Новороссийска в Индию оказался в 4,4 раза ниже июльского уровня, поставки в Китай сократились втрое. Если в июле через южные порты еще фиксировались отгрузки в Турцию и Египет, то в августе этих направлений уже не было.

На первый взгляд это можно списать на обычную перестройку логистики. Но рост стоимости фрахта говорит о другом. Чем выше вероятность атаки или повреждения судна, тем меньше желающих рисковать танкером в Черном море. В результате нефть никуда не исчезает, но ее транспортировка становится дороже, медленнее и менее предсказуемой.

Для России это неприятная арифметика. Если покупатель готов приобрести российскую нефть, но перевозчик требует существенно большую премию за риск, часть дохода от продажи остается уже не у производителя. Санкционные ограничения можно обходить, находить новые суда и покупателей, но невозможно полностью отменить стоимость физического риска.

Причем в этой истории особенно важен Казахстан.

Новороссийск — не только российский нефтяной порт. Через терминал Каспийского трубопроводного консорциума проходит основной поток казахстанской нефти, и поэтому любое ухудшение условий судоходства автоматически превращается в проблему Астаны.

Получается парадокс: Украина, пытаясь создать для России дополнительные издержки, фактически увеличивает стоимость вывоза и казахстанской нефти. Казахстан при этом не является стороной российско-украинского конфликта, но оказывается одним из тех, кто вынужден оплачивать его логистические последствия.

Именно поэтому нынешняя ситуация вокруг Новороссийска для Астаны выглядит куда серьезнее, чем очередной сбой на экспортном маршруте. Казахстан десятилетиями строил модель нефтяного экспорта вокруг КТК как наиболее эффективного направления. Теперь выясняется, что эффективность маршрута может быть обнулена не экономикой, а безопасностью.

Альтернативы существуют. Казахстан уже увеличивает использование маршрутов через Черное море, Грузию и Транскаспийское направление. Но у любой альтернативы есть неприятное свойство: она дороже основной трубы.

И здесь появляется стратегическая проблема.

Чем дольше сохраняется высокий уровень риска в Черном море, тем меньше КТК выглядит безусловно надежным экспортным коридором. Даже если физическая инфраструктура способна работать, рынок начинает учитывать другой фактор — готовность судовладельцев туда заходить.

Это принципиально важное изменение. Трубопровод можно отремонтировать, терминал можно восстановить, причал можно снова запустить. Гораздо сложнее быстро вернуть на рынок судовладельцев, которые решили, что конкретная акватория стала слишком опасной.

Продолжение 👇