Я прочитала удивительную книгу. Называется она «Легенда о Карагай», и написал её драматург, журналист, историк Михаил Калужский.

Удивление начинается даже не с первой страницы, а с обложки: подзаголовок названия — «Роман в 40 некрологах». Да, роман составлен из 40 выдуманных некрологов, посвящённых как главному герою — тоже выдуманному великому композитору Максиму Арнаутову, — так и другим людям, которые были тем или иным образом с ним связаны.

Максим Арнаутов, как мы постепенно узнаём, умер, не дожив немного до 93-летия, и за свою долгую жизнь успел поработать чуть ли не во всех музыкальных направлениях и получить множество наград в самые разные времена — от Сталинской премии до «Золотой маски». В середине его жизни произошло загадочное событие. В 1968 году, когда Арнаутов преподавал в консерватории в Сибири, в выдуманном Верхнетурминске, он написал оперу «Легенда о Карагай», которая была по неясным причинам запрещена за день до премьеры.

Чем дальше читаешь, тем больше погружаешься в созданный автором мир: с одной стороны, угадываешь за именами и географическими названиями реальных людей и настоящие места, а с другой — всё больше веришь, что был на самом деле и Максим Иннокентьевич Арнаутов, и многочисленные исполнители его произведений — в России и за границей, и восторженные поклонники его творчества, и презрительные разоблачители.

Некрологи составлены так умело, так прекрасно стилизован язык официальных сообщений, интеллектуальных рассуждений и «прогрессивных» разоблачений, что в какой-то момент я поймала себя на том, что поддерживаю одних авторов и яростно возмущаюсь другими так, как будто бы они действительно написаны о реальном человеке.

А дальше, показав нам Максима Арнаутова с самых разных сторон глазами российских и заграничных авторов некрологов, Михаил Калужский начинает вводить нас в его мир, где действовали партийные начальники и прекрасные музыковеды, попавшие в опалу журналисты и покинувшие Россию эмигранты. Мы всё больше и больше узнаём и о самом Арнаутове, и о связанных с ним людях, и, наконец, о загадочной судьбе его единственной оперы, либретто которой было основано на фольклоре, опять же выдуманного сибирского народа, а музыка использовала народные мелодии.

Оторваться совершенно невозможно — читаешь эти официальные или полуофициальные тексты как детектив, потому что автор уже подсадил тебя на крючок, и ты хочешь разобраться, что же на самом деле произошло с Максимом Арнаутовым и теми, кто оказался с ним связан.

В какой-то момент возникает ощущение, что автор книги и сам написал музыкальное произведение, в котором звучат различные мелодии: одна переходит в другую, они сплетаются, расплетаются, соединяются в звуках оркестра, чтобы привести нас к финалу. К сожалению, к печальному финалу.

Дочитав книгу почти со слезами на глазах, я долго потом пыталась понять, отчего мне так грустно. Наверное, жаль и главного героя книги, и многих других персонажей, оказавшихся зажатыми в тисках советской и постсоветской реальности. И почему-то, пожалев их, начинаешь думать о реальных людях, чья жизнь тоже была искорёжена и пошла совсем не так, как им бы хотелось. О писателях и композиторах, журналистах и художниках. Да и о многих других.

Так и хочется сказать вслед за Пушкиным: «Боже, как грустна наша Россия». Но как же здорово, когда берёшь в руки книгу, состоящую из 40 некрологов, а она оказывается совершенно прекрасным повествованием о нашей жизни и российской культуре.

Тамара Эйдельман, спасибо ей огромное, — об изданной нами книге Михаила Калужского «Легенда о Карагай».

Геннадий Чернов для канала «Летопись культуры» поговорил с Сашей Галицким, автором только что изданной нами книги «Будем красить оленя».

Непостижимая какая-то история: в самый разгар застоя молодой физик Александр Кривомазов устроил у себя дома более трёхсот литературных вечеров, его гостями были Пригов, Аксёнов, Сапгир, Величанский, Штейнберг, Липкин с Лиснянской и так далее. Это всё спустя сорок лет чудом нашёл Илья Симановский – буквально, чемодан с аудиозаписями. И вот теперь вышел подкаст, извините за тавтологию, «Входим без звонка», подготовленный Симановским и прекрасной нашей подругой Ирой Калитеевской, и его можно слушать совершенно бесплатно, без подписки и в своё удовольствие, в котором вы не должны себе отказывать.

Пока кто-то пытается сопоставить современную русскоязычную эмиграцию с эмиграцией столетней давности (от себя скажу, что при всём желании поставить между ними знак равенства или хоты бы тильду, отличий в этих эмиграциях всё же не в пример больше, чем похожестей), можно почитать, собственно, самих представителей так называемого «незамеченного поколения», а можно – более или менее современные романы о них. Например, только что переизданный роман Андрея Иванова «Харбинские мотыльки», который впервые вышел тринадцать лет назад в Эстонии, а потом, почти сразу, и в России. Роман, к слову, был замечен литературными премиями – он получил «НОС» и вошёл в шорт-лист «Русского Букера», но, кажется, остался не очень прочитанным. А зря.

Роман этот интересен сразу по нескольким причинам. Прежде всего – язык. В одном из интервью Иванов говорил, что «этот язык жил во мне с тех пор, как я прочитал Сирина и Поплавского. Я давно искал ему применение…» Как результат, «Харбинские мотыльки» легко могут сойти за модернистский роман столетней давности, стилизован он, и правда, очень качественно. Но важнее здесь всё же не избранный автором язык, а сюжет. Действие происходит в Эстонии, где после российской революции оказываются те, кто по каким-то причинам не доехал до европейских центров эмиграции того времени, – не самые привычные декорации для «эмигрантского» романа, который притворяется авантюрным. Главный герой, мечтающий о большой художественной карьере молодой фотограф, оказывается в кажущемся водовороте событий и людей самых разных, порой – крайне противоположных идеологий и мечтаний. Слово «кажущемся» здесь сюжетообразующее – бесконечные разговоры, споры, дискуссии и конфликты не приводят ровным счётом ни к чему, в зыбком необустроенном мире многочисленных персонажей книги царит безволие и бессмыслица, копошения уверенных в собственной правоте людей порождают пшик, главным художественным произведением главного героя становится инсталляция, буквально созданная из говна и палок (и пыльцы вынесенных в название мотыльков).

На вопрос о том, были ли у действующих лиц его книги прототипы, Иванов (который, к слову, очень внимательно изучил гору исторических материалов, документов и текстов) отвечает: «…они, конечно, есть. <...> Но какая разница? Ведь это роман! А роман – это самодостаточная система координат со своим временем, пространством и гравитацией, то есть стилем, на нем все и держится. <...> Было бы ошибкой требовать от романиста исторической достоверности и анализа поступков исторических персонажей…» Кроме, собственно, исторических реалий столетней давности, самым важным в этой книге мне кажется именно фиксация роковой бессмысленности происходящего. Одни персонажи романа заигрываются в идеологические игры, другие занимают позицию наблюдателей, которая только кажется безопасной, но чахоточная оккультистка-медиум предсказывает большинству гибель в 1940-м (в том году, напомню, в независимую Эстонию вошли Советы)…

В общем, сейчас этот роман звучит ещё более страшно и куда более актуально, чем тринадцать лет назад, когда он был написан. Так что, если и есть хоть какое-то сходство между нами и нашими предшественниками столетней давности, то это – надежда на то, что обойдётся. Надежда, честно говоря, всё слабее.

Издательство Vidim Books.

Pionier war hier Babel, den Jewgeni und Lena Kogan 2015 in Tel-Aviv eröffnet haben. Или в переводе: «Пионером нового культурного строительства был тель-авивский книжный “Бабель”, созданный Евгением и Леной Коганами ещё в 2015-м…» Для проекта Decoder писатель, историк театра Михаил Калужский написал очень интересный текст «Как сто лет назад? Русскоязычная литературная и культурная сцена в изгнании», есть там, конечно, и про нас. Почитайте, да вот хотя бы с помощью автопереводчика.

Геннадий Гор не был репрессирован (хотя, конечно, и по нему прошлись катком – просто ему повезло больше, чем его друзьям), он выжил в блокаду и в эвакуации, его активно печатали, в семидесятые разговоры с ним для молодого поколения литераторов были той самой связью с великим ленинградским модернизмом первой половины ХХ века, – модернизмом, который уничтожали всеми подручными средствами, да только не смогли уничтожить до конца. Он, начинавший с Берггольц и Корниловым, друживший с Хармсом и Добычиным, видевший войну и блокаду, пытавшийся – вместе со своими великими друзьями – переизобретать язык и ставший в шестидесятые не выдающимся, но популярным и ценимым писателем-фантастом, был одним из интереснейших писателей-модернистов, сломленных веком-волкодавом. Уже после того, как мы все прочитали большой том его ранней – удивительной – прозы, тоненькой книжкой вышел его нежнейший фантастический рассказ «Синее окно Феокрита», впервые опубликованный в 1967-м и потом, ещё при советской власти, многократно переиздававшийся. Интересно задуматься о том, почему эстетское издательство для перепубликации выбрало именно его.

Самая важная, как кажется лично мне, книга издательства – сложнейший модернистский роман Андрея Николева «По ту сторону Тулы» (1931), один из последних модернистских текстов, успевших выйти в Советской России до окончательной победы соцреализма. Книга Николева – окутанный любовной истомой и ожиданием преступления, которое всё никак не может произойти, рассказ о трёх деревенскиx дняx 1929 года, проведённыx молодым специалистом по исландской литературе Сергеем в гостяx у своего друга Федора, молодого же инженера: друзей окружают гротескные персонажи ранней советской действительности, от местной пожирательницы сердец Леокадии до смешного и xитрого главы местной кооперации, а еще мифические кулаки, красивые отроковицы, пролетарии – коллеги инженера и, например, Елена Троянская. Это, по сути, была фантазия о навсегда утраченном времени, его, если хотите, поиске в сгущающемся сумраке, которого автор, филолог-эллинист, не мог не чувствовать. Так вот, рассказ, написанный Гором в 1967-м, при всех кардинальных отличиях (модернизм vs. разрешённая, пусть и предельно лирическая фантастика), говорит ровно об этом – об утраченном времени.

Он – о человеке, родившемся не в своё время, но в век, когда мечта о путешествиях во времени стала реальностью: на уроках истории класс вместе с учителем отправляется в изучаемую эпоху, чтобы увидеть всё собственными глазами, и – вот же, эпидерсия – главный герой, что ты будешь делать, встречает любовь в… 1915 году. Воспитанный на стихах Кузмина, Блока и Пушкина, которые читает ему способный любить робот Дориан Грей, наш герой пытается решить, как поступить, а ведь ещё ему нужно объяснить собственной избраннице, откуда он взялся, почему утверждает, что видел её в колыбельке с соской во рту и, главное, почему он не стареет. И рассказ «Синее окно Феокрита» из фантазии о путешествии во времени превращается в книгу о нелинейности времени, тоске по непрожитому прошлому и о памяти, с которой в какой-то момент ты остаёшься наедине.

Издательство «Носорог».

Вышел первый трейлер «Лета в Бадене» Антона Желнова – фильма, основанного на одноимённом романе Леонида Цыпкина, одной из лучших книг, написанных в ХХ веке. Пока, конечно, ничего не понять, но уже очень боюсь.

В любимом среди меня издательстве «Мяне Няма» открыли предзаказ нового романа Владимира Козлова «Юго-Запад», продолжения его же «Варшавы». А я вот, неожиданно для самого себя, написал небольшой текст про странные и удивительные фильмы Козлова, почитайте?

Не знаю, почему «Пурпурную Америку» (пер. Сергея Карпова) Рика Муди называют трагикомедией – это, скорее, трагедия, большая американская трагедия, хоть и написанная порой сбивающимся на иронию языком. Избыточная трагедия о распаде семьи на фоне небольшой по современным меркам технологической аварии, произошедшей по соседству, «Пурпурная Америка» вышла в 1997-м и как бы поставила точку в рассуждениях о том, что американская мечта, порождённая технологическим прогрессом середины века, к его концу в буквальном смысле разбилась о быт.

Все мы видели в независимых американских фильмах тихие предместья больших городов и одинаковые пригородные домики, за стенами которых как раз и происходят главные американские драмы и трагедии. Ровно в таком доме живёт мать главного героя, Хекса, парализованная из-за неизлечимой болезни беспомощная женщина, способная говорить лишь с помощью сгенерированного голоса. Её заикающийся сын приезжает к ней, чтобы узнать, что её второй муж, работающий на атомной станции неподалёку, только что бросил её, оставив беспомощное письмо на экране компьютера. Увидев отчима в телевизионном выпуске новостей, Хекс едет на станцию, чтобы поговорить, но беспомощный разговор не может состояться – приступ заикания не даёт высказать ни слова, отчим же лишь пожимает плечами. Я не случайно употребляют слово «беспомощный» так часто, оно лучше всего определяет неудачные попытки коммуникаций главных героев этой истории. Невозможность коммуникации, невозможность понять друг друга – как у абсурдистов – одна из главных тем книги, если вообще не главная.

Понятно, что упомянутая выше технологическая авария случается как раз на той самой атомной станции по соседству, но даже она – чай, не Голливуд – не помогает наладить контакт и в результате, как-то незаметно, превращается в фон, предсказанный ещё давно настоящим отцом Хекса, скорее всего погибшим в силу полученного на испытаниях ядерной бомбы облучения.

Муди, рассказывая эту историю, выбирает удивительный язык, в котором огромные предложения вдруг соседствуют с рваным фразами, ирония уживается с натурализмом, а прямая речь порой атрибутируется лишь по смыслу, но никак не знаками препинания. При этом он не превращает книгу в непробиваемый текст, в бесчеловечный эксперимент над читателем. «Пурпурная Америка» – виртуозно выстроенная и написанная (и переведённая) большая американская книга, в которой за одинаковыми пригородными фасадами, в тишине идеально спроектированных домиков едва слышно происходят одинаковые, но от того не менее личные и тяжёлые драмы и трагедии, незаметные с высоты выстроенной полвека назад американской мечты, великой и недостижимой.

«Слова были цивилизацией», которая начинает шататься в тот момент, когда слов не подобрать. Неспособность к разговору оказывается едва ли не токсичнее радиоактивной утечки. «Имеющий уши да услышит».

Издательство Pollen press.

Что-то всегда находится за нашим левым плечом, дышит нам в лицо или в затылок. И мы продолжаем что-то делать: любить друг друга, открывать для себя что-то новое, писать...

— а вот ещё большое интервью (на беларуском, но его легко перевести) с поэтом и писателем Дмитрием Строцевым, чья прекрасная книга «Как выглядит смерть» вышла в издательстве «Мяне Няма» при нашем активном участии и с моим блёрбом на обложке, чем я отдельно горжусь.

Книга Крисевича — это не вполне тюремный дневник и точно не альбом зарисовок. Это скорее оптический прибор, который настраивает зрение читателя на две фундаментальные сущности, пронизывающие собой всё пространство современного российского опыта. Речь идёт о Репрессии и Аресте. Если воспринимать их буквально — как юридические термины, — мы потеряем главное. В мире Крисевича это метафизические силы, две стихии, которые формируют реальность заключённого...

— очень интересный текст об изданной нами книге Павла Крисевича «Мёртвая Бутырка».

Для канала «Летопись культуры» Геннадий Чернов поговорил с антропологом Михаилом Башкировым, автором изданной нами крутейшей книги «Озарения молнии».

«”Чем сегодня займёмся?” — “Я не знаю, чем занимаются люди, когда у них война…”» Юля Артёмова так подробно пишет про дни перед войной, про само это 23 февраля, что у меня сжимается сердце — у меня, хоть я на тот момент уже семь лет не жил в России, а до войны в доме, ставшем моим, оставалось еще полтора года, но я слишком отчётливо помню те ужасные дни, наполненные ожиданием катастрофы. Артёмова же пишет из Киева, и мои воспоминания на её страницах как бы умножаются на сто — и ещё на сто, потому что в Киеве она оказалась, бежав из Минска из-за угрозы реальных репрессий.

«Пока я искала слова» — новая книга Юли Артёмовой, которая очень подробно, шаг за шагом, описывает жизнь авторки с того момента, как та с точки зрения её сошедшей с ума родины становится экстремистской, как рано утром к ней в дом приходит с обыском КГБ, как она в одночасье лишается дома, семьи, земли под ногами. Эта большая книга подробна настолько, насколько это возможно, и в подробностях её смысл — в подробностях, в часто бесстрастном перечислении того, что происходит (происходило), в фиксации утекающей сквозь пальцы реальности: бегство из Минска, переход границы, постоянное взаимодействие с людьми, которые ещё час назад были тебе не знакомы, но теперь от них, возможно, зависит твоя свобода, то есть — жизнь. Подробности, подробности, подробности — от отсутствия аппетита до отсутствия в зоомагазинах специальных лопаток для очистки кошачьего лотка, от самой вкусной/невкусной в мире картошки фри до мест, где можно переждать первые (в твоей жизни) бомбёжки. Потому что начинается война, к которой невозможно, невозможно, невозможно быть готовой, в которую невозможно поверить — и вот это отсутствие веры, эту подступающую истерику, эту беспомощность нужно, необходимо сочетать со здравомыслием, но нас ведь и этому не учили.

Но книга при этом удивительным образом не превращается в дневник – на каждой странице, в каждом слове, каждым вздохом Артёмова ищет слова для описания рушащегося мира, для называния свалившейся на неё и на нас всех реальности. Предыдущая книга Артёмовой, выходившая в России пять лет назад «Я и есть революция» (оказывается ещё пять лет назад в России можно было издавать книги такие, как эта) была борзой, наглой, весёлой, страшной и рвущей в клочья историей утопающей в алкоголе дружбы и любви, историей уличных стычек антифы с бонами, (альтернативной) историей смерти и революции, это была книга родом из девяностых, и удивительно, что она появилась в 2021-м. Но прошли годы, и мир изменился слишком сильно, в нём не осталось места для романтики и революции — но всё же ещё есть место для любви и дружбы. И ещё надо не забыть обустроить место для котов, которые — в отличие от нас, эмигрантов, беженцев, релокантов, нужное подчеркнуть, — уж точно ни в чём не виноваты.

Издательство «Мяне Няма».

Виктор Вахштайн пишет:

Президент американского ПЕН-клуба, обещавший бороться против цензуры, ушел в отставку из-за статьи с критикой цензуры. Статьи, которую даже не он написал. Авторы просто взяли интервью у еврейских и израильских литераторов, проснувшихся после 7 октября в новом дивном мире.

Этгар Керет, например, рассказывает, как перестал ездить на писательские фестивали и книжные ярмарки:

- Организаторы мне по секрету сообщили, что, если я приеду, остальные демонстративно откажутся от участия.

Керет – пожалуй, самый известный израильский писатель в мировой литературной тусовке. Среди тех, кто пригрозил организаторам бойкотом, были его давние приятели и добрые знакомые. Некоторые из них ему сказали прямым текстом: «Старик, мы против тебя ничего не имеем, но когда снаружи станет известно, что мы сидели за одним столом с израильтянином…».

Выражение «снаружи» – outside the hall – это такой новый код, эвфемизм для цензуры от лица общественного мнения.

- В моем романе лучшую подругу главной героини зовут Яэль. – Говорит канадская писательница. – Издатель попросил назвать ее «Сью». Потому что для «Яэль» сейчас неподходящий момент.

Выражение «сейчас неподходящий момент» – второй такой код.

Любопытно, что литературные персонажи подвергаются бойкоту наряду с их создателями. В мае 2024 года широко разлетелась по соцсетям таблица «Ваш любимый автор – сионист????». Так там к сионистам причислили даже тех писателей, у которых в романах фигурируют герои с израильскими именами.

Но для представителей Антисионистского комитета еврейской литературной общественности, конечно, никакой цензуры не существует.

- Это не про идентичность! Это про месседж! – Возмущается Джудит Гуревич, издатель из «Other Press». – Если найдется израильтянин, который занимает сильную антисионистскую позицию, его немедленно опубликуют. Кстати, если у вас реально такой найдется, – посылайте его ко мне.

Статья, в общем, получилась взвешенная и, скорее, обзорная. «Трудно оценить, – заключают авторы, – какая часть того, с чем сталкиваются [еврейские и израильские] писатели, обусловлена культурными бойкотами и более широкими усилиями по протесту против войны; какая – антиизраильскими, антисионистскими или антисемитскими настроениями; а какая – объясняется соображениями коммерческого характера или вкуса, которые также формируются под влиянием геополитики».

Теперь вернемся к президенту ПЕН-клуба, Динау Менгисту, ушедшему в отставку после семи месяцев на посту. Год назад в ПЕН-клубе случился раскол. Группа более радикально настроенных писателей, которую возглавила известная борцесса с сионизмом Наоми Кляйн, обвиняла прежнее руководство в недостаточно пропалестинской позиции. Группа эта назвала себя WAWOG (Writers Against War on Gaza).

Прежнее руководство уступило. ПЕН-Америка возглавил Менгисту, обещавший всячески защищать писателей из числа активистов BDS. Потому что призывать к бойкоту Израиля – право каждого, и бойкотировать за призыв к бойкоту нельзя. Под руководством Менгисту ПЕН-клуб выделил около полумиллиона долларов на поддержку палестинских писателей. WAWOG заявила в соцсетях о победе своего правого дела.

Но тут… На сайте появляется статья с анализом «тихого моратория», которому подвергаются еврейские авторы. И Менгисту враз становится врагом прогрессивной литературной общественности. После его отставки WAWOG снова заявила о победе.

Легко бороться с цензурой, когда цензор – недалекий майор со Старой площади или полуграмотный айтишник из Роскомнадзора. Куда сложнее бороться с цензурой, когда цензор – ты.

Вы спрашивали, отвечаем: книгу Саши Галицкого уже можно заказать с доставкой по всему миру тут, а если вы в Израиле — обращайтесь к нам.