На сайте Artdocfest про фильм Беаты и Михаила Башкировых «Шаманская сказка» написано — «роуд-муви о политических репрессиях в современной России», что конечно соответствует истине лишь отчасти. Вчера в Иерусалиме, в Клубе документального кино, организованном режиссёром Владимиром Непевным, прошла израильская премьера этого фильма (приуроченная к выходу в нашем издательстве книги Михаила Башкирова «Озарения молнии»), и я не могу перестать о нём думать.
Это, конечно, роуд-муви — Беата и Миша присоединились к «воинству» шамана Александра Габышева в июне 2019 года, и этот обречённый на неудачу поход за правдой занимает большую часть фильма. Беата и Миша стараются отстраняться, они почти не влияют на «сюжет» собственного фильма, оставаясь сторонними наблюдателями. Перед их камерой проходит вереница удивительных людей, от членов отряда Габышева (людей самых разных, порой противоположных, категорически неоднозначных и неизменно ярких — в книге о них сказано значительно подробнее, едва не каждый из них достоин собственного фильма) до встречных-поперечных, как поддерживающих шамана или непонимающих его, так и противников — пропутинских «официальных» бурятских шаманов и ментов, не фашиствующих до поры, но срывающихся с цепи по команде «фас». Эти портреты — одна из самых больших удач фильма, это такая, простите за избитое словосочетание, глубинная Россия, не только не прикрытая столичным лоском, но даже, кажется, не ведающая о его существовании.
Сам Габышев, кажется, довольно быстро привыкает к присутствую камеры и возвращается в привычное ему состояние естественного человека, образованного, но не потерявшего связи с землёй. В его учении сочетаются язычество и христианство, стихийный анархизм и тяга к демократии (в его собственном понимании), божественная доброта и божественный же гнев, любовь к жизни и готовность к самопожертвованию. В фильме Башкировых он предстаёт воплотившимся в живом человеке героем эпосов Луцика и Саморядова, современным трагическим героем, словно заброшенным в наш безумный мир из прошлого. Героем, идущим на смерть, но дарующим надежду.
Но самое сильное чувство, которое преследовало меня во время просмотра, — страх. Я боялся за Габышева, хотя знал, чем закончится фильм (и всё равно короткостриженый, осунувшийся, потускневший шаман на кадрах из психиатрической лечебницы, где он заточён, вызывает дрожь), я боялся за авторов фильма, которым, кажется, опасность грозила каждую секунду их нахождения рядом с шаманом. Но главный страх поднимался откуда-то из глубины, из памяти, которая всё никак не может стереться, из полузабытых ощущений, которые всплывают при виде этих несущихся вдоль бесконечных дорог фур, этих парней в спортивных костюмах, этих ментов, потерявших человеческий облик, этого чудовищного быта, который, кажется, не менялся столетиями и меняться не собирается. Огромная страна, застрявшая во вневременьи, не задумывающаяся не только о собственном будущем, но и о настоящем, пожирающая себя и своих соседей, и горстка людей, идущих среди этого пьянящего простора и теряющаяся в нём.
Ближе к финалу Габышев смотрит в камеру своим ясным взором и говорит о том, что и он, и его отряд, и вообще происходящее с ними — сказка. Шаманская сказка, в которую он продолжает верить. И каждый раз, когда я буду пересматривать эту сказку, я буду, как в детстве, как с «Чапаевым», верить в счастливый финал.
