Сегодня годовщина победы Сандинистской Революции в Никарагуа 1979 года. Революции, которая по своему влиянию на континент ненамного уступала революции Кубинской. Именно победа Сандинистского Фронта Национального Освобождения (FSLN) над диктатурой клана Сомосы вдохновила новую революционную волну в Латинской Америке. Но если идейным бэкграундом “первой волны” 1960-68 гг., связанной с Кубой и усилиями Че Гевары по созданию единого латиноамериканского фронта, был преимущественно марксизм в разных его интерпретациях, то триумф сандинистов, - левых националистов, очень отдаленно связанных с марксизмом, - дал жизнь мощной повстанческой тенденции в Колумбии, Сальвадоре, Гватемале, Гондурасе, Эквадоре, Перу и Чили, ориентированной на социальную революцию с “национальной спецификой”.

Однако, по своей привычке, я не намерен воодушевленно расхваливать ушедшую в прошлое героическую борьбу FSLN, но сделаю ровно наоборот. Потому что Никарагуа одновременно даёт печальный пример того, насколько быстро власть разлагает даже самых героических революционеров, закаленных десятилетиями тяжелой борьбы.

Как некоторым известно, в 1990 году FSLN после 10 лет своего правления проиграл выборы Национальному оппозиционному союзу во главе с Виолеттой Чаморро, представительницей олигархического клана Чаморро, который в 1979 году сыграл определенную “союзническую” роль в свержении режима Сомосы. На удивление, FSLN признал невыгодные для себя итоги, согласившись передать власть.

Но предварительно верхушка FSLN развернула кампанию, которая впоследствии станет известна как “сандинистская пиньята” (пиньята - распространенная в Центральной Америке детская игра с разбиванием полой игрушки, наполненной конфетами): присвоение функционерами фронта государственной собственности и активов - резиденций, загородных домов, транспортных предприятий, сахарных заводов, скотобоен, - которые формально были переданы самому FSLN, но фактически перекочевали в руки узкого высшего командования.

Вся эта двухмесячная кампания разграбления государственного имущества (бывшие сандинистские чиновники выносили из своих кабинетов даже столы, стулья и компьютеры) шла под лозунгами “защиты революционных завоеваний” дабы не допустить воссоздания экспроприированной в ходе революции олигархии. Однако фактически переход госсобственности в руки FSLN создавал основу для формирования нового слоя “сандинистской олигархии”, чей облик сегодня уже невозможно прикрыть никакой революционной трескотней.

Самое трагическое во всем этом “перераспределении” было то, что в эпоху борьбы с диктатурой Сомосы сандинисты действительно проповедовали “революционный романтизм” в стиле Че Гевары, держась принципиального аскетизма и духа самопожертвования ради идеи. Но в 1990 году те же самые люди, которые десятилетиями (а FSLN начал сражаться в 1961 году) мотались по джунглям и боролись в городском подполье, вдруг проявили совершенно нехарактерную жадность, пытаясь урвать как можно больше собственности за как можно меньшие деньги. Или вообще бесплатно.

Иллюстрацией этой трагедии коррумпированности безусловно является Томас Борхе, “никарагуанский Сталин”. Человек, стоявший у истоков FSLN, отличавшийся твердостью революционных убеждений, исключительной храбростью и благородством (после победы революции он публично простил следователя, который пытал его самого), возглавлявший никарагуанские спецслужбы во время борьбы с “контрас”, в 1990 году он купил государственный особняк всего за 99 миллионов кордоб (около 200 долларов), а так же оформил на подставных лиц ряд ферм и совхозов, которые впоследствии были проданы частным лицам. На эти средства Борхе уже в 90-е оплачивал эстрадные эксперименты своей супруги, желавшей стать владычицей морской поп-звездой.

Самым же выдающимся “экспроприатором” стал лидер FSLN Даниэль Ортега, помимо всего прочего занявший огромную виллу беглого банкира-миллионера Хайме Моралеса Корасо. В целом же, высшая бюрократия Сандинистского Фронта оккупировала целые кварталы столичных резиденций, обеспечивая помпезными особняками не только самих себя, но и своих родственников, детей, любовниц.

Естественно, столь массовое и вызывающее разграбление сандинистской верхушкой государственных активов не могло не вызвать возмущения и разочарования в среде рядовых бойцов FSLN, отдавших много сил и здоровья для построения “новой Никарагуа”, остатки которой сандинистская бюрократия вынесла буквально за 2 месяца. И начавшийся уже в 1991 году внутренний кризис FSLN, усугубляющийся конфликтом между фракциями больших и малых “экспроприаторов”, закончился в 1994 году выходом из организации 32 (из 39) депутатов и формированием ими анти-авторитарного и лево-демократического “Движения за обновление сандинизма”. Которое, тем не менее, не сумело создать альтернативу “историческому” FSLN, который на протяжении 90-х продолжал играть на своём героическом революционном наследии.

“Они пришли к власти в изношенных ботинках и потных рубашках цвета хаки, а ушли с “Мерседесами”, особняками, драгоценностями и всем, что вообще себе можно представить”, - так охарактеризовал падение бюрократии FSLN в пучину коррупции, казнокрадства и накопительства старый сандинист, бывший член Революционной Хунты, заместитель Томаса Борхе и экс-мэр Манагуа Моисес Ассан, который, наблюдая внутреннее разложение фронта, в 1988 году покинул его, основав “Движение революционного единства”; тоже своеобразную альтернативу “официальному” сандинизму, которую постигла та же судьба, что и “Движение за обновление”.

В конечном итоге, печальная история FSLN, который сегодня окончательно превратился в фасад олигархической диктатуры семьи Даниэля Ортеги (т.е. в то, против чего FSLN и боролся в 1961-79 гг.), является лишь одним из множества примеров губительной силы Кольца Всевластия неограниченной власти, которая развращает и превращает в негодяев даже самых стойких защитников народного счастья.

Которые не имеют иного пути для того, чтобы избежать сей участи, кроме добровольного отказа от власти (опять аналогия с Толкином и его кольцом). Однако, как показывает опыт, сделать так и сохранить достоинство способны буквально единицы, и участь этих единиц в основном не завидная.

👆В связи со всем вышесказанным, напрашивается закономерный вопрос: а если бы закаленные в боях с фашизмом фронтовики и военные, недовольные текущим курсом ВКПб и общим состоянием страны, сумели каким-либо образом потеснить партноменклатуру, было бы тогда народу лучше?

Исторический опыт прихода к власти всевозможных партизан и воинов говорит о том, что политическое господство военных/фронтовых/партизанских корпораций как минимум не содействует демократизации и улучшению общественных нравов.

Все дело в “коллективной ментальности” военных. Ибо толерантность к насилию, любовь к казарменному порядку, иерархии, презрение к гражданскому обывателю и привычка решать вопросы командно-административными мерами обычно переносится на всю общественно-политическую жизнь, порождая закономерный результат в виде довольно суровых режимов.

Если взглянуть на пример тех же польских “партизан”, то они и их взгляды на общественную жизнь, породили такое явление как “бетон” - жесткую национал-патриотическую прослойку внутри Польской Объединенной Рабочей Партии, из которой вышел тот самый “Сварщик” Войцех Ярузельски, давивший сапогом либералов и национальных предателей из “Солидарности”.

Парадокс, но “партизаны” и “партийный бетон” сочетали антисталинизм с самыми крайними формами национализма (вплоть до классической польской юдофобии, вылившейся в изгнание из страны евреев в 1968), а безмерная любовь к “человеку труда” совершенно не препятствовала членам национал-коммунистической партизанской фракции сколачивать отряды для разгонов протестующих студентов и рабочих в 60-х и 70-х.

И в целом, все эти фронтовики-ветераны после XX съезда КПСС были чрезвычайно недовольны либерализацией и демократизацией общественной жизни, породившей “гниение умов” и подрыв национального духа. Фронтовики требовали справедливости, равенства и сурового железного порядка, презирая наряду с “еврейской” партноменклатурой и продажных либералов с диссидентствующими демократическими социалистами, готовыми дешево продать все то, за что патриоты лили кровь.

Соответственно, демократизм вообще не был свойственен польским “партизанам”, если конечно не считать за демократизм уравнительный казарменный эгалитаризм, соседствующий с ненавистью ко всякого рода городским и еврейским “умникам” и “выскочкам”. Видимо, тут сказывалось крестьянское происхождение большинства польских фронтовиков (в этом они были похожи на фронтовиков советских).

Но даже там, где военные представляли средние городские слои, никакой демократии ждать не стоило. Этому нас учит бразильское движение “тенентистов” - молодых и вроде как демократически настроенных лейтенантов, поднимавших в 20-е годы чреду бунтов против продажно-олигархического правительства. Из этого движения вышел и Карлос Престес, будущий генсек Бразильской Коммунистической Партии, который в годы своей юности руководил знаменитой “Железной колонной”, победоносно курсировавшей по всей Бразилии 2 года (1925-27), терроризируя власти.

Чем закончилась вся эта веселая движуха? Октябрьской Революцией 1930 года, в ходе которой к власти пришел Жетулиу Варгас, разгромивший одряхлевший и проворовавшийся федерализм “Старой республики” с его олигархическими кликами и установивший централизованную “диктатуру развития”, превратившую Бразилию в модерновое nation state. Большинство демократов-”тенентистов” поддержало и революцию, и дальнейший переход к “Новому Государству”, которое бесцеремонно подавило гражданские свободы во имя “экономического развития” и построения “справедливого социального порядка”.

Про Кубинскую революцию можно тоже упомянуть: начавшись как широкое народное движение, она в 1959 году начала раскалываться на фоне консодидации всей политической власти в руках “партизанской фракции” Фиделя, оттеснившей тех, кто предполагал, что борьба против Батисты шла во имя подлинной демократии в духе Джефферсона. Суровые и крайне радикальные “барбудос”, искренне желавшие счастья для простого народа и даже для всей Латинской Америки, в итоге установили столь же суровый и милитаризированный режим “государственного социализма”, умудрившись подавить даже старую просоветскую Компартию Кубы (дело “микрофракции”), чьи вожди больше прислушивались к Москве, нежели к самому Команданте. Непреклонный стиль правления которого известен по фразе “Я тебе яйца оторву!”

Ровно такой же результат был везде, где к власти, низвергнув продажных олигархов, кровопийц и угнетателей народа, приходили молодые офицеры с горячими сердцами, обещавшие построить настоящую демократию и по-настоящему осчастливить простого человека. Практически повсеместно, - от Египта, Эфиопии и Бирмы до Панамы и Перу, - все это оборачивалось построением “прогрессивных диктатур” с социалистическим/популистским фреймом, в которой практически не было места реальному народному представительству и реальной критике.

Исключение составляют лишь кейсы Ливии, Ганы и Буркина-Фасо, где мечтатели в погонах (в хорошем смысле слова) задались целью переломить нехороший тренд и реально вручить всю полноту политической власти в руки народа, получив в итоге хаос и экономическую дезорганизацию, с которыми разочарованные идеалисты вынуждены были бороться через возврат к авторитарным практикам.

В этот же ряд можно поставить и португальскую Революцию Гвоздик 1974, когда демократически настроенные офицеры свергли тяжелый режим “Нового государства”, после чего назначенный премьер-министром радикальный левый военный Вашку Гонсалвиш, - наряду с другими реформами, - начал внедрять элементы “прямой демократии”, поставив страну на грань гражданской войны. Неизвестно, чем все это могло закончиться, но против левого курса выступило само армейское руководство и ряд умеренных партий, после чего “революционный процесс” был свернут и Португалия пошла по пути типичной западной парламентской демократии (утратив при этом темпы экономического роста, характерные для эпохи режима Салазара-Каэтано).

Это лишь несколько примеров политического господства военных/фронтовиков/партизан с левыми/прогрессивными/эгалитаристскими/демократическими взглядами, чья практика в итоге упиралась в построение таких же точно милитаризированных “диктатур развития” на базе довольно узких корпораций, какие строили и обычные политические партии коммунистического толка.

Где-то эти режимы были более успешны на пути экономической и промышленной модернизации, где-то менее успешны, но в одном они были похожи: пекущиеся о благе простого человека военные и партизаны в основном не подпускали этих самых простых людей к управлению и принятию решений, отстаивая своё право самим решать что хорошо для людей, а что плохо.

И если все это резюмировать, то следует сделать осторожный вывод о том, что теоретическое господство потесненных партией советских военных или фронтовиков вряд ли кардинальным образом повлияло бы на движение СССР по избранной исторической колее. Фронтовики и военные не были носителями демократической культуры, не воплощали собой альтернативную бюрократической модель управления и даже не обладали тем уровнем экономической компетентности, каковым все-таки обладали товарищи из ВКПб. При таких раскладах, при тогдашнем историческом контексте, представляется сомнительным, что условная власть фронтовиков и военных была бы существенно мягче для народа, чем власть коммунистической партии.

А вот тут один корифей русского национализма сделал два поста (первый, второй) про отношение советской власти к участникам Великой Отечественной Войны.

Посты интересные. В том плане, что они как бы разрушают устоявшийся стереотип о том, что война сплотила советское государство и народ. Дескать, на самом деле, партия побаивалась народа-победителя, побаивалась того, что народ-победитель потребует от неё немедленного улучшения жизни (а за что тогда воевали?) и поэтому пошла на короткую либерализацию, свернутую в 1947-48 гг.

Сия версия встречается то тут, то там, но, прочитав прекрасную книжечку Е. Зубковой (Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953), можно сделать вывод, что власть если и боялась народа (опасность роста “буржуазного влияния” и взглядов насчет “превосходства западного образа жизни” среди побывавших в Европе бойцов действительно артикулировалась партноменклатурой), то боялась его напрасно.

Во-первых, война исчерпала мобилизационный потенциал общества во многом потому, что РККА единственная из всех воюющих армий, не давала отпусков военнослужащим (за исключением отпусков по ранению). В итоге советские солдаты испытывали беспрецедентное психологическое напряжение, которое после окончания войны вылилось в колоссальную общественную усталость. Которая вообще не содействовала каким бы то ни было активным политическим выступлениям.

Во-вторых, приводя в пример декабристов, которые восстали против царя лишь спустя 10 лет после войны с Наполеоном, автор указывает, что ситуация после ВОВ была в общем-то аналогична. Авторитет Сталина в 1945-47 гг. достиг невероятных высот, закаленная войной консолидация народа вокруг власти действительно имела место быть, и факторы, разрушающие эту консолидацию, - обман надежд на послевоенное развитие и недовольство “поколения победителей” нищетой и бесправием, - могли нарастать лишь постепенно, в течение нескольких лет мирного строительства, но никак не после войны.

Но даже когда они и нарастали (а проблем, с которыми сталкивались фронтовики, действительно было много), в отличие от декабристов недовольные советские ветераны не представляли ни альтернативного образа будущего, ни механизмов исправления системы. Они воспринимали все происходящее как скверную данность, которую никто не в силах изменить.

В итоге автор приходит к выводу о невозможности открытого противостояния государства и народа в первые послевоенные годы.

Между тем, недовольство это принимало вообще странные формы, типичные для “русского духа”.

Автор описывает феномен “шалманной демократии”: постепеннно формирующегося духовного единства фронтовиков на основе посиделок в многочисленных пивных и кабаках (“голубые дунаи” они именовались в просторечии), которые являлись чуть ли не единственным местом, где ветераны могли отдохнуть и поболтать без лишних ушей. И на фоне обсуждений тягот бытия фронтовики приходили к неожиданной мысли о ценности войны как таковой. Которая, якобы, только и возвращала советским людям человеческий статус и ощущение единства, давала осознание своей значимости, вырывала из мира, где человек, словно ничтожный винт огромной машины, был волен действовать лишь по команде сверху. Кабаки, шалманы и пивные, таким образом, являлись последним пристанищем фронтового “духа свободы” и в этих пристанищах не рождалось ничего, кроме горького плача и своеобразной ностальгии по войне.

Эта достоевщина вполне устраивала партийные верхи, которые, очевидно, опасались неконтролируемой и активной горизонтальной консолидации фронтовиков и делали все возможное для того, чтобы растворить эту новую социальную страту в едином и подконтрольном советском народе, не допустив формирования какой-либо отдельной замкнутой корпорации. Автор полагает (хотя прямо это не говорится, но логично вытекает из рассуждений), что именно с этим было связано некое забвение праздника Победы в сталинские годы.

И, от себя замечу, что опасения по поводу ветеранов сами по себе были не настолько параноидальны, если вспомнить, что в Польской Объединенной Рабочей Партии сформировавшаяся после войны фракция “партизан”-фронтовиков сразу же после смерти Иосифа Виссарионовича составила националистическую оппозицию “промосковской” партноменклатуре, бросившейся в омут десталинизации и либерализации. В Компартии Латвии, кстати, произошло нечто подобное: там тоже молодые фронтовики (среди которых, как ни удивительно, были и этнические русские) возглавили националистическую антимосковскую фронду.

Так что автор паблика “Тени Руси” в какой-то мере прав насчет стремления Кремля нивелировать победный пафос в душах миллионов фронтовиков, несколько смазывающий роль партии и товарища Сталина в Победе и грозящий нарушить монолитное единство советского народа вокруг ВКПб.

Однако пройдёт десяток лет и партия возьмет прямо противоположный курс, когда, откликнувшись на снижение в первом послевоенном поколении градуса советского патриотизма, в конце 60-х начинается целенаправленное возведение культа Победы таким, каким мы его знаем теперь, с одновременной опорой на ветеранов (и на дискурс об их подвиге) как на наиболее лояльную коммунистическому государству часть уже начинающего разлагаться советского общества, способного стать “цементом” для его скрепления.

В этом плане советские фронтовики взяли реванш за сталинские годы, ибо культ Победы и благодарности ветеранам в эпоху Брежнева превратились в стержень советской идентичности.

Поддам еще консервативно-патриотического коммунизма.

Про старую чешскую Компартию, которая в послевоенную эпоху успешно разыграла национал-патриотическую карту (вплоть до публичной гордости за изгнание из Чехословакии чуждых славянам немцев и венгров), я уже писал. Однако наследники КПЧ в последнее время тоже дают жару на ниве борьбы за патриотическую публику.

Надо, во-первых, сказать вот что. Вопреки устоявшемуся мнению, после крушения соцлагеря сами коммунистические партии не растворились в воздухе. Да, кое-где они распались или ушли в маргинальное поле (как в странах Балтии), но по бóльшей части бывшие марксисты-ленинцы, оперативно подправив свой имидж и избавившись от наиболее токсичных черт идеологии (вроде квазирелигиозного поклонения Ленину), сохранили свои политические позиции в обществе, оставаясь на всем протяжении 90-х/2000-х влиятельными игроками. Болгария, Румыния, Албания, Словакия, Венгрия, даже Польша - везде бывшие коммунисты, став престижными социалистами/социал-демократами, демонстрировали немалые электоральные успехи. В том числе и возвращались к рулю государственного управления (а, например, в Албании с 2017 и по сей день страной правит Соцпартия, законная наследница ходжаистской АПТ). Ибо в деморализованном капитализмом посткоммунистическом обществе левый популизм с воспоминаниями об ушедшем величии все еще был силен.

Но КПЧ была исключением в этом ряду. Потому что, слегка подправив программу, чешские товарищи даже не стали отказываться от "коммунистического" имени, так и оставшись Коммунистической Партией Чехии и Моравии (переводят обычно как Компартия Богемии и Моравии). При этом партия стабильно забирала свои 12-14% голосов, а на пике могущества (в 2002) количество поданных за КПЧМ бюллетеней превысило даже 18%.

После 2014 года популярность коммунистов резко пошла на спад. Связано это было как с исторически пророссийской позицией КПЧМ (ставшей слишком токсичной в условиях крымско-украинской истории), так и с типичной для "старых" левых Восточной Европы проблемой вымирания собственного электората (средний возраст современного чешского коммуниста составляет 75 лет, а средний возраст избирателя в 2013 равнялся 60 годам). В итоге, в 2021 году произошло страшное: впервые за почти 100 лет (с 1925) коммунисты не прошли в парламент.

После такого тяжелого поражения КПЧМ встала на путь перестройки имиджа, создав коалицию под названием "Хватит!" (Stačilo!) с Чешской национал-социалистической партией; некогда националистической группой социал-демократического толка, трансформировавшейся в 2010-х в национал-консервативный полюс "патриотического евроскептицизма" чешской политики. Несколько позже к коалиции присоединилась еще одна, как она себя сама характеризует, правоконсервативная партия Объединенные демократы - Ассоциация независимых.

Что объединило эту странную коалицию? Та самая любовь к суверенитету, евроскептицизм и национализм/патриотизм с лозунгом "Deutschland über alles!" "Чешская Республика на первом месте!" (Česká republika na prvním místě!), под которым проводились совместные демонстрации и шествия. Где блестяще выступали даже откровенные ультраправые, типа Мирослава Сладека, бывшего председателя правопопулистской "Республиканской Партии", прославившегося в своё время антикоррупционной (во время ваучерной приватизации), антицыганской (и шире - вообще анти-иммигрантской) и антинемецкой риторикой.

Короче говоря, потеряв в силу различных причин, - политических и биологических, - бóльшую часть своего электората, КПЧМ вступила в идейную битву за симпатии тех, кто традиционно давал свои голоса правым популистам, националистам и консерваторам, создав коалицию, которая, - по словам председательницы партии Катерины Конечны на презентации "Stačilo!", - должна была объединить левые и патриотические движения ради укрепления Чешской Республики, противостоящей давлению "брюссельской бюрократии" и современным вызовам (начиная с бесконтрольной иммиграции или "зеленого перехода", заканчивая запрещенными в РФ ЛГБТ: против всего этого чешские коммунисты выступают бок о бок со своими право-консервативными соратниками).

Противники коалиции склонны подчеркивать её странный состав, в котором присутствуют и коммунисты, и консерваторы, и националисты, и олигарх-собственник крупнейшего в стране агрохолдинга Rabbit (ненавидящий ЕС за сельскохозяйственные квоты), и прославившиеся в 2020-21 гг. ковид-диссиденты, и бывший идеолог старой КПЧ, лидер её "ортодоксально-жесткого" крыла, ставший проводником радикального консерватизма и славший лучи добра Дональду Трампу (во время первой его каденции) Йозеф Скала (которого КПЧМ безуспешно пыталась выставить на президентских выборах в 2023), однако, трезвым взглядом если смотреть, то мы видим что "Stačilo!" есть попытка обновления явно устаревшего политического облика КПЧМ с принципиальным сохранением тех черт, которые обычно ассоциируются с "коммунизмом" (в основном - лозунгов о государственном патернализме).

Можно долго и упорно иронизировать над "красно-коричневыми" чешскими коммунистами, можно ругать их за оппортунизм и ревизионизм, однако, учитывая сходные процессы (приближение левых к идеям консервативного патриотизма), происходящие в других странах (типа формирования "Союза Сары Вагенкнехт" или "Суверенной и народной Италии" или усилий КПРФ), перед нами скорее очередной пример тренда по поиску коммунистами своей политической ниши в рамках текущей идейной поляризации ("либерализм vs консерватизм"; и "суверенизация vs глобализация").

Подозреваю, к борьбе за марксистский коммунизм ("свободную ассоциацию производителей") все это творческое развитие имеет довольно отдаленное отношение, но, вероятно, оно помогает коммунистическому кораблю хотя бы еще чуть-чуть продержаться на плаву, не опускаясь на политическое дно. 

пролетарский социализм никогда не имел достаточной поддержки).

Теряя почву под ногами, теряя былую популярность (я приводил пример некогда могучего, но ныне увядающего индийского коммунизма), марксисты разных стран, надеясь остаться на плаву политического моря, вынуждены корректировать свои позиции, откликаясь на запросы тех или иных групп населения, что и порождает большое количество “творческих интерпретаций” марксизма-ленинизма, которые условно можно разделить на “леволиберальные” и “левоконсервативные”; разной степени радикальности, успешности и вменяемости.

При этом, надо отдать должное, почти для всех этих новаторских марксистско-ленинских тенденций незыблемыми остаются два постулата: это антисионизм (Израиль традиционно ненавидят абсолютно все, хотя в Иране есть кое-какие коммунисты, которые не сильно опечалены страданиями палестинцев, на которых издревле спекулирует сам иранский режим) и вера в “партию рабочего класса”, которая только одна и может притащить общество в райские сады социализма. Этим последним современные 
марксисты отличаются от своих предшественников из “новой левой” 60-х годов, которые, насмотревшись на разложение бюрократизированных “ортодоксальных” партий, пытались выдумать какую-нибудь беспартийную горизонтальную схему (типа операизма или “автономного марксизма”), черпая вдохновение в “коммунизме рабочих советов”, анархизме или революционном синдикализме.

Ну а нам остается лишь наблюдать за потешной битвой между консервативными и либеральными коммунистами, изумляясь очередным виражам на пути антиимпериализма и борьбы за установление диктатуры пролетариата.

С восторгом узнал, что в составе неофициальной американской делегации, присутствовавшей в Тегеране на похоронах аятоллы Хаменеи, из 4 человек двое, - Джексон Хинкл и Кристофер Хелали, - являлись представителями “Американской Коммунистической Партии”, проживающими (по их собственным словам) в Москве. Которая, как известно, с учреждением по инициативе Сергея Михайловича Миронова в этом году “Совинтерна” (участником которого АКП так же является), вернула себе утерянный при проклятом Хрущеве статус центра международного левого движения.

Хинкл этот, размахивая шиитским красным флагом (символом мести) будоражил толпу выкриками “Долой США!” и “Долой Израиль!”, что конечно вовсе не понравилось американским государственным функционерам, кое-кто из которых усмотрел в этом национальное предательство.

АКП, как я понимаю, это относительно небольшая группа, отколовшаяся от столь же небольшой Компартии США в 2024 году на почве конфликта вокруг т.н. “MAGA-коммунизма”, - ака “патриотического консервативного коммунизма”.

Позиция этих раскольников-антиревизионистов состояла в том, что историческая Компартия США давным-давно отвергла марксизм-ленинизм, превратившись в левое крыло Демократической Партии, что якобы стало очевидно, когда американские коммунисты завели песню об опасности фашизма и необходимости создания широкого фронта всех прогрессистов для недопущения избрания президентом Дональда Трампа.

Этому продемократическому “DEI-коммунизму” (от “Diversity, equity, inclusion” - “разнообразие, равенство, инклюзивность”; одна из идейных основ Демпартии США) раскольники противопоставили “MAGA-коммунизм”, базирующийся на популистской риторике ультраконсервативных республиканских секторов, которые АКП надеялась оторвать от Трампа. Вплоть до того доходило, что вслед за ультраправыми республиканцами, MAGA-коммунисты поливали грязью избранного мэром Нью-Йорка Мамдани; только если первые судачили о “коммунистической угрозе”, вторые вещали об “антикоммунизме” демократических социалистов, загоняющих рабочих и крестьян под ярмо контрреволюционной Демпартии. 

Короче говоря, MAGA-коммунисты исполнили уже хорошо знакомый нам по деятельности Геннадия Андреевича Зюганова поворот к консервативному национализму с американской спецификой.

Особо интересно в этом противостоянии остроконечников и тупоконечников DEI-коммунистов и MAGA-коммунистов то, что для обоснования своих прямо противоположных позиций и те и другие используют цитаты классиков марксизма-ленинизма и т.н. диалектику. В своё время лидер русских эсеров Виктор Чернов ругал эту самую беспринципную диалектику, с помощью которой можно доказать все что угодно, и вот перед нами очередной пример “резиновых” спекуляций на этом методе познания. Несущественные различия лишь в том состоят, что DEI-коммунисты подкрепляют свой курс нужными ссылками исключительно на Маркса, Энгельса и Ленина, тогда как MAGA-коммунисты, акцентируют особое внимание на наследии Иосифа Сталина и Мао Цзедуна (в меньшей степени - Ким Ир Сена). 

В итоге, жонглирование "священными" цитатами и незыблемыми законами диалектического материализма позволяет одним припасть в качестве левого крыла к либеральному лагерю, а другим - в той же мере стать левым флангом ультраконсерваторов.

Нельзя сказать, что все это характерно исключительно для Соединенных Штатов. Крушение многочисленных моделей государственного “реального социализма” (в том числе - через трансформацию в капитализм под управлением коммунистической номенклатуры), деиндустриализация и цифровизация, подъём национализма с одной стороны и интерсекциональности/SJW с другой, размывание традиционной социальной базы коммунистических партий, демографический и миграционный кризис, наконец, рождение “многополярного мира” с его конфронтацией всех против всех: все это чрезвычайно деморализовало сторонников “старого” коммунизма, чьи передовые идеи о “двух классах” и плановой экономике воспринимаются современным обществом уже не так восторженно, как это было в XX веке (хотя и тогда коммунисты “взлетали” к власти скорее на левом национализме и аграрном радикализме; “чистый”

Короче, свободный пакистанский Кашмир для местных мало чем отличается от оккупированного Индией ДиК.

В 2023 году различные комитеты, руководившие локальными протестами, формируют единый координационный орган - Объединенный Народный Комитет Действий Джамму и Кашмира (Joint Awami Action Committee), тем самым усилив общую силу протестного движения. Как водится, Комитет этот децентрализован, не имеет ни лидеров, ни единой политической программы, ни электоральных замашек, но представляет собой широкую сеть активистов, охватывающую столь же широкие слои населения - торговцев, рабочих, студенчество, сельских жителей и т.д.

В ответ на охватившие весь Азад Кашмир забастовки и протесты правительство в мае 2024 ответило переброской сюда военизированных формирований, в результате действий которых появились первые убитые. Раскочегарив таким образом обстановку, правительство чуть сбавило натиск, перейдя от кнутов к сладким пряникам, повысив федеральные субсидии и снизив тарифы на коммуналку.

Однако, это было только началом. Восприняв произошедшее как победу и завоевав тем самым авторитет в обществе, осенью 2025 года JAAC вновь инициировал массовый протест по всему региону и на этот раз, к ужасу пакистанских патриотов, помимо отмены привилегий для чиновников и депутатов, комитет выставил требования ликвидации 12 мест в парламенте (из 53), зарезервированных за представителями оккупированного Индией ДиК.

Дело в том, что всякий раз этими представителями оказывались никем не выбираемые, но полностью подконтрольные Исламабаду мурзилки, исправно голосовавшие по отмашке из столицы за все присылаемые оттуда законопроекты. Очевидная фикция этой “патриотической меры” давно выводила из себя местное население и наконец недовольство вылилось в открытый протест под лозунгом “хак-е-хакимия” (право управлять самими собой).

Этот антипатриотизм был уже нетерпим, поэтому переговоры между властями и комитетом были прекращены и JAAC перешел к бессрочной забастовке по всему региону. И опять дело обернулось насилием с убитыми и ранеными, причем на этот раз имели место быть столкновения не только между протестующими и полицией, но и между протестующими и членами Мусульманской конфедерации, которые грудью встали на защиту единой пакистанской родины от “проиндийских сепаратистов”.

Естественно, продолжающиеся то тут то там протесты привели к тому, что в мае 2026 года JAAC была запрещена как “террористическая организация”, якобы контролируемая Индией. В ответ на это народный комитет объявил о новой всеобщей забастовке и 8 июня произошли новые, еще более масштабные столкновения с полицией и патриотами единого Пакистана, - дошедшие в Равалокоте до баррикадных боев, - в результате которых 11 человек погибло (как протестующих, так и полицейских) и десятки были ранены. 

В настоящий момент кампания протеста, вовлекающая в себя десятки тысяч жителей Азад Кашмира, продолжается. Продолжаются и нападения на протестующих, что конечно же никак не усиливает лояльность местного населения идее “единого Пакистана”, стержень которой в данном регионе составляет идея противостояния “индийскому империализму”, угнетающему мусульман. Недовольные неэффективным управлением Исламабада жители Азад Кашмира теперь сами объявлены “индийскими марионетками” и пакистанское государство через аресты, избиения,  убийства и тотальное отключение интернета глушит голос “братьев-мусульман” не хуже, чем индийские неверные.

В перспективе, - учитывая ослабление типичных для Пакистана “патриотических”, “панисламских” и  “анти-индийских” аргументов, посредством которых центральные власти с самого 1947 года подавляют любые проявления недовольства, - Азад Кашмир может повторить судьбу Белуджистана, восточной провинции страны. Где многолетняя хищническая эксплуатация региона и презрение к нуждам местного населения породили мощное сепаратистское движение, направленное как против Исламабада, так и против самой реакционно-религиозной идеологии Исламской Республики Пакистан.

Как-то чиркал заметку про кашмирских джихадистов в Индии, которые, - видимо по совету имиджмейкеров из пакистанских спецслужб, - обратились в прогрессивных антифашистов, борцов с индийским фашизмом и угнетением мусульманского населения Джамму и Кашмира.

Внимание Пакистана к ДиК обусловлено исторической травмой “несправедливого раздела” Британской Индии, так что уже на самых ранних этапах существования двух молодых государств конфликт вокруг Кашмира принял какие-то экзистенциальные формы. Даже несмотря на то, что сами жители ДиК не горели особым желанием воссоединяться со своими мусульманскими братьями, организовав при активном участии коммунистов “кашмирскую оборону”, о которой я тоже писал. Тем не менее, тема “спасения братьев” на протяжении всех 80 лет не покидает умы пакистанских руководителей, раз за разом вызывая обострения с Индией.

Учитывая все это, можно было бы думать, что в пакистанской части Кашмира (т.н. Азад Кашмире, Свободном Кашмире), огороженном от индийского террора заботливой рукой пакистанских silovikov, дела идут как-то получше. Можно было бы так думать, если бы дело происходило в альтернативной реальности. В имеющейся же реальности жители пакистанской части Кашмира испытывают те же трудности, что и собратья по ту сторону границы. А если кто пытается протестовать - таких живо объявляют “агентами индийского империализма” и садят в тюрьму.

В последнее время ситуация в Азад Кашмире вообще обострилась. Началось-то все еще в 2022 году, на фоне пост-пандемийных бедствий (Пакистан в тот момент вообще оказался в преддефолтном состоянии), когда по всей провинции прокатилась волна забастовок и протестов, организованных торговыми ассоциациями и профсоюзами с требованиями снижения тарифов на электроэнергию и топливо. К протестам достаточно быстро присоединились и местные левые, - Национальная Студенческая Федерация Джамму и Кашмира (JKNSF).

Тут сделаю отступление. В силу особенностей пакистанской политики с её сотнями разных вождистских и партий, быстро возникающих и распадающихся, а так же легко переходящих с одного фланга на другой, именно студенческие федерации являются наиболее стабильными общественно-политическими группами Пакистана. Все они имеют долгую историю, многие из них участвовали в кровавой войне в университетах в 70-80-е, и, в значительной части федерации эти имеют откровенно левацкий (леводемократический) бэкграунд, сохраняющийся и поныне. И нет, например, ничего удивительного в том, что Организация Белуджийских Студентов (BSO и особенно её левое крыло BSO-Azad) сегодня превратилась в инкубатор, пополняющий ряды светских белуджийских сепаратистов, воюющих против Исламской Республики Пакистан.

JKNSF относится к этой же категории региональных левых студенческих федераций, образованных еще в 60-е годы, в золотую эпоху пакистанской левой. И присоединившись к стихийному протесту жителей Азад Кашмира в 2023 году, эти студенты внесли свою лепту в то, что первоначальное экономическое недовольство приобрело политические формы.

Второе отступление. Азад Кашмир это формально автономный горный регион Пакистана, имеющий собственный выборный парламент, президента и премьер-министра. Однако понятно, что в таком полицейско-милитаризированном государстве как Пакистан, ни о какой реальной автономии не может быть и речи. Потому что всю политическую жизнь здесь контролируют спецслужбы и пакистанские партии через свои отделения, а любая локальная группа, ставящая вопрос о вреде такой зависимости, мигом подвергается репрессиям (отрицание “идеологии присоединения к Пакистану” является уголовным преступлением и нарушением “Временной конституции Азад Джамму и Кашмира”).

В итоге, местное население страдает не только от некомпетентного и коррумпированного управления, но и от осознания самими людьми того, что они вообще никак не могут повлиять на собственную судьбу: все ключевые вопросы решаются в Исламабаде, там же де-факто “рисуют” и нужные результаты выборов. Все это скрашивается еще и полицейским террором против всевозможных “агентов Индии”.

В конечном итоге, результат советского “разуплотнения” был примерно аналогичен западной “децентрализации”: кризис урбанизма не просто не был преодолен, но и даже слегка углубился, создав дополнительную нагрузку на транспортные артерии, связывающие центр со своими спутниками. Ну а неоднократные призывы Хрущева к прекращению роста крупных городов дали такой же итог, как и обещания построить коммунизм к 1980 году.

В общем, порожденная самим индустриальным способом производства проблема растущих больших городов встала перед Советским Союзом точно так же, как и перед капиталистическим Западом. И кардинально разрешить этот сложный вопрос ни “анархический” капитализм, ни “научно-организованный” социализм так и не смогли, уперевшись в один и тот же тупик перенаселенности.

Чем-то все это походит на демографическую проблему аналогичного генезиса, которую социалистический лагерь (я писал о примерах Венгрии, Румынии и Болгарии) решал так же малоэффективно, как и развитой капиталистический мир.

Случайно наткнулся на статью о кризисе урбанизации в Душанбе: якобы, по мнению людей, город становится все менее комфортным для жизни, морально тяжелым. Транспортный коллапс, шум, перенаселенность, уродливая бетонная застройка, уничтожение зелени - все как везде. Ибо кризис урбанизма сегодня есть кризис всеобщий. Жители Каира, Мехико, Дели или Парижа в общем испытывают такие же проблемы. И никто не знает, что с этим делать.

Может показаться, что кризис больших городов есть исключительно продукт капитализма с его анархической застройкой и свободой перемещения рабочей силы, которая логичным образом перетекает туда, где концентрируется капитал. 

Однако даже в социалистическом СССР, где свобода перемещения граждан была жестко ограничена введенным в 1925 году институтом прописки (фактически заработавшим только после массовой паспортизации 1931-33 гг.) и где все было организовано по научным планам, “городской кризис” начался одновременно с капиталистическим миром.

Очень показательно в этом плане то, что в одном из вариантов тезисов к проекту Программы ВКПб 1947 года за авторством М.Б. Митина (директор Института МЭЛ на тот момент) и П.Ф.Юдина, помимо построения коммунизма за 30-40 лет и обеспечения всех желающих отдельными квартирами (все это было придумано задолго до Хрущева сталинскими соколами) был прямо прописан курс на ограничение роста больших городов с одновременным развитием городов малых и средних (в дальнейшем этот тезис перекочует и в Третью программу КПСС 1961 года).

Вероятно, несмотря на все заградительные ухищрения сурового советского государства против стремящихся в крупные центры граждан, проблема перенаселения и загруженности городской инфраструктуры мегаполисов уже давала о себе знать (население Москвы в том же 1947 уже приближалось к максимальной расчетной численности в 5 миллионов, заложенной генпланом от 1935 года), толкая светил марксизма-ленинизма к размышлениям о том, как бы эту проблему решить.

После смерти Иосифа Виссарионовича наметки, сделанные еще в 1947 году, начал буйно воплощать в жизнь Хрущев. В том числе, и в области “разгрузки” пухнущих городов. 24 марта 1955 года Правительство СССР в своём постановлении о градостроительстве фактически запрещает “излишнее сосредоточение промышленных предприятий в крупных городах”, увеличивающих население.

А для дальнейшего распыления крупных центров КПСС придумала то же самое, что чуть ранее выдумали и западные капиталисты: т.е. “городскую децентрализацию” (в марксистской риторике - “разуплотнение”) через постройку вокруг таких центров благоустроенных небольших городов-спутников, численностью в пределах от 30 до 80 тысяч человек (оптимум, опять же почерпнутый у западных градостроителей, рассчитавших норму экономических издержек). 

Первым экспериментальным городом-спутником стал Зеленоград, а далее тенденция на разгрузку городов перекинулась и на Ленинград, Киев, Харьков, Горький, Донецк, Ригу, Новосибирск и т.д. Однако, разгрузка довольно быстро вышла из-под контроля, ибо эти первоначально автономные города-спутники начали расти столь же быстро и бесконтрольно, как и крупные центры, частично превратившись в “города-спальни” для работников промышленности крупных центров, которую продолжали строить несмотря на запреты самого же правительства (индустриальные планы оказались важнее).

И в том же Зеленограде к 1980 году уже проживало более 130 тысяч человек (при первоначальном расчете на 60 тысяч), что сводило на нет теоретически грамотную задумку “экономного города” для разуплотнения гигантской Москвы (экономного с точки зрения эксплуатационных и строительных расходов). И если в 60-е гг. здесь возводились только безлифтовые 4;5-этажные дома (в соответствии с хрущевскими представлениями о благоустроенности), то с 70-х годов началась более плотная застройка многоэтажками. Судьба многих других городов-спутников (не всех: такие спутники как Тольятти, Макеевка или Волжский сами стали индустриальными мегаполисами) была аналогична: они постепенно превращались в проклинаемые запрещенным в РФ инагентом Варламовым “города-паразиты”, питающиеся соками мегаполисов.

время существования СССР, а после его крушения выльется в абхазско-грузинскую войну.

Еще по теме “традиционной веры”.

Известно, что до революции на Северном Кавказе социалистическое движение было довольно слабым просто в силу низкой урбанизации и малой численности т.н. пролетариата. Баку, Тифлис, частично Грозный с его нефтяной промышленностью - вот в общем-то и все индустриальные очаги Северного Кавказа.

Посему в ходе революции и гражданской войны большевики вынуждены были опираться здесь не на пролетариат, а на местных радикалов, близких по своим взглядам к самобытному народничеству. Чеченские и ингушские националисты, осетинский “Кермен”, кабардинская “Карахалк”, так же кабардинская “Красная шариатская гвардия” Катханова, крайне малочисленная и идейно разнородная дагестанская “Социалистическая группа” Коркмасова/Дахадаева, выросшая из народнического Крестьянского центра: все эти организации после Октябрьской революции объявят себя “большевистскими”, понимая под “большевизмом” прежде всего радикальный метод разрешения назревшего аграрного вопроса. 

Такое происходило повсеместно на самом деле: село видело в большевиках долгожданных организаторов “черного передела” и, не имея никакого представления о программе РСДРП(б), сельские мужики объявляли себя сторонниками “большевизма”. В дальнейшем, после переименования РСДРП(б) в РКП(б) в марте 1918 и введения проддиктатуры в мае того же года, деревня начала бунтовать, выкинув кое-где лозунг “За большевиков против коммунистов”. Это странное противопоставление давших людям землю “большевиков” и отнимающих урожай с этой земли “коммунистов” нашло своё отражение даже в известном фильме про Чапаева (“Ты за большевиков аль за коммунистов?”).

В Абхазии местные большевики тоже нашли себе опору в виде организации “Анхаю Кьараз” (Крестьянская взаимопомощь): стихийно возникшего весной 1917 года крестьянского ополчения, созданного на основе глубинной традиции оборонительно-трудовых союзов абхазов. Вскоре к этой крестьянской армии примкнут и местные гастарбайтеры-лазы (принявшие ислам грузины), - рыбаки, табаководы и контрабандисты. Всех их объединил земельный голод, ненависть к родовой аристократии и неприязнь к спекулянтам-перекупщикам, снижающим цены на виноград, табак и кукурузу.

И вполне естественно, что после Октября с его декретами о земле и власти советов, идейным руководителем “Кьараза”, который уже успел отличиться нападениями на усадьбы аристократов и даже на богатый Ново-Афонский монастырь, единодушно был избран большевик Нестор Лакоба.

А так как “Кьараз” не был партийным органом с жесткой иерархией, но довольно пестрой федерацией вооруженных горцев, различающихся по своей зажиточности, возник вопрос о том, как скрепить внутреннее единство этой абхазской вольницы. И Лакоба, - сам абхаз по национальности, хорошо знавший местные традиции, - нашел простое решение.

Т.к. центром формирования ополчения был Гудаутский район, в котором находилось самое значимое из семи святилищ абхазской племенной веры, - гора Дыдрыпш-ныха, - по почину Лакобы в ходе коллективных молений все руководители “Кьараза” принесли тут клятву верности аграрно-демократической революции, пообещав до смерти сражаться за “землю и свободу”. В дальнейшем подобные клятвы в других святилищах приносили отряды ополчения иных районов.

И, надо сказать, ставка на дохристианскую/доисламскую традицию абхазских клятв сработала более чем успешно: даже после разгрома Советской Абхазии летом 1918 года войсками грузинского меньшевистского правительства, “Кьараз” не распался. Несмотря на обещания грузинского генерал-губернаторства решить земельный вопрос (так и не исполненные), “кьаразовцы” продолжали партизанить по горам, атакуя грузинские части и усадьбы аристократии, представители которой сформировали т.н. Народный совет Абхазии. А уже в 1921 году подпольные структуры “Кьараза” приняли более чем активное участие в наступлении РККА против меньшевистского правительства Грузии, которое за 3 года строительства “единого национального государства” сумело посеять среди абхазов зерна лютой ненависти к грузинам, дав толчок к развитию политического абхазского национализма, который будет прорываться то тут то там все

И хотя в 1945 году КП США была восстановлена, общий дискурс “браудеризма” с его американизмом/патриотизмом, легализмом, курсом на сотрудничество с “прогрессивными секторами буржуазии” и фактическим отказом от ранних идеалов насильственной классовой революции, хоть и был смягчен, но остался неизменным. Просто в силу отсутствия каких-либо иных альтернатив, способных поддерживать коммунистов на плаву политического моря, не превращая их в маргинальное меньшинство радикальных крикунов.

Что породило в 1944-49 гг., - в силу мощного влияния КП США в Западном полушарии, - масштабную волну аналогичного ревизионизма во всех компартиях обеих Америк, начиная с Канады, заканчивая Аргентиной. О двух примерах такого позорнейшего “национального коммунизма” на Кубе и в Колумбии я даже успел написать, хотя в какой-нибудь Коста-Рике, Чили или Венесуэле (где обученные марксистской диалектике коммунисты умудрились поддерживать местные правые “диктатуры развития”) ситуация была не лучше.

На протяжении 20-х годов КП США была по преимуществу партией иммигрантов: основная часть партийного состава являлась приезжими рабочими, особенно много было немцев и ирландцев. Даже после “большевизации” конца 20-х, внутри партии преобладало деление на национальные группы, а партийная печать часто выходила на языках, отличных от английского. Само собой, подобная кадровая политика вкупе с отчаянным радикальным интернационализмом не очень-то содействовала росту симпатий к коммунистам среди “коренного” американского населения. Все это дело усугублялось еще и тяжелой межфракционной борьбой, парализовавшей аппарат партии во второй половине 20-х годов.

Чем-то КП США в тот момент напоминала столь же оригинальную румынскую компартию, где собственно румыны составляли меньшинство партийных кадров, уступая этническим болгарам, евреям, венграм, украинцам и русским.

Последствия “великой депрессии”, создавшие условия для роста бунтарских настроений в широких массах населения, заставили бывшего главу агитационно-пропагандистского отдела Эрла Браудера (ставшего в итоге генсеком в результате аппаратных интриг и поддержки Москвы) крепко призадуматься над ближайшими перспективами. Как нельзя кстати в 1934 году в Коминтерне начались дискуссии по поводу отхода от провалившейся ультралевой стратегии “третьего периода”, и Браудер откликнулся на эти новые московские поветрия усилением американского патриотизма в пропаганде. Что уже в 1935 году отразилось на увеличении масштаба партийной организации за счет массового привлечения “старых” американцев, которые наконец-то превратились в партийное большинство.

Кампания за “обновленный” американизм, - в соответствии с рекомендациями VII Конгресса Коминтерна о преодолении коммунистами “национального нигилизма”, - рисовала коммунизм как продолжение демократических традиций, заложенных основоположниками американской государственности Вашингтоном, Джефферсоном, Пейном, Джексоном и Линкольном. Ну а в практической части КП США перешла от яростной критики социалистов, республиканцев и демократов к призывам к сотрудничеству со всеми “прогрессистами” из всех партий во имя развития страны и борьбы с фашизмом. 

Сюда же можно отнести и резкое переосмысление партией “Нового курса” Рузвельта: если изначально кейнсианские мероприятия американского государства расценивались как первый этап перехода Америки к фашизму германского типа, то после 1935 КП США заняла сначала позицию “критической поддержки”, а затем оппозиция Рузвельту и вовсе стала номинальной. Более того, значительно смягчив свою историческую риторику о неизбежности революции и классовой борьбе, сама КП США принялась использовать фразеологию Рузвельта, выстраивая образ коммунистов как наиболее последовательных реформаторов на пути укрепления “традиционной американской демократии” и промышленного величия Соединенных Штатов.

Естественно, поворот к “американизму” (американскому патриотизму) и отказ от ультрарадикализма 20-х содействовал росту политического влияния КП США. Как и в случае с Францией, Чехословакией, Болгарией или Венгрией (а так же многими другими странами), именно левый национализм, а не интернационалистская классовая риторика, обеспечивали успех коммунистов в обществе. Все происходило именно так, как об этом позднее писал югославский левый диссидент Милован Джилас - коммунисты не могут ни завоевать массы, ни взять власть, ни удержать её, если не сменят узкие революционно-классовые ориентиры на ориентиры национально-государственные (которые, в свою очередь, так или иначе дезавуируют классовый радикализм).

Между тем, главная ошибка американских коммунистов состояла в том, что они зашли слишком далеко на пути национал-реформизма, распустив в 1944 году свою “партию рабочего класса” ради формирования общенародной просветительской Коммунистической Ассоциации. Хотя сей шаг был вопиющим и неслыханным, Москва лишь через год вяло отреагировала на самороспуск крупнейшей в Западном полушарии компартии, обозвав Эрла Браудера ревизионистом устами Жака Дюкло, видного французского коммуниста. 

Говорят, что Соединенные Штаты Америки сегодня празднуют 250-летний юбилей своей государственности. По этому поводу вспомнилось, что взлет популярности Компартии США был связан как раз с обращением к “демократической традиции Джефферсона” и в целом к американскому национализму, выраженному в лозунге “Коммунизм - это американизм XX века”, публично выброшенному генсеком КП США Эрлом Браудером 4 июля 1935 года.

Нормальный видеоролик для ознакомления с темой стихийного сохранения малыми народами традиционных религий в советское время. Позитивно оцениваю вступление, посвященное самой сути национальной политики большевиков по конструированию новых “социалистических наций” на руинах Российской Империи в рамках марксистского понимания общественного прогресса. Дальше все достаточно поверхностно, анализируется в основном пример деревенских верований марийцев, “обновленный” уже в постсоветскую эпоху национальной интеллигенцией Республики Марий Эл. Ну и заканчивается все почему-то нашим отечественным “родноверием”/неоязычеством, возникшим в 70-80-е годы на волне “советского нью-эйджа”, т.е. поиска новых идейных смыслов после краха старого марксизма-ленинизма.

Все достаточно объективно, без излишнего угара. И даже мельком коснулись факта того, что все неоязыческие культы, какие есть на постсоветском пространстве, - начиная с потешного русского “родноверия” и заканчивая куда более аутентичной и популярной “племенной религией” абхазов или осетин, - не являются “традиционными” в прямом смысле слова. Ибо, во-первых, в бóльшей или меньшей степени все они подверглись современному “переосмыслению”, а во-вторых, апологеты всех этих культов стремились создать из них национально-этнические “централизованные” учения в модерновом духе, чего в действительно традиционных культах с их открытостью ко внешним культурным влияниям и широчайшим разнообразием толков (в каждой деревне своя религия) конечно же не было.

Кстати, наиболее успешной постмодернистской адаптацией “русской традиции” к современности я лично считаю не творчество играющихся по лесам в древних славян ультраправых и даже не нынешнее конъюнктурное восхождение на подмостки большой эстрады Куртуковой с её “матушкой-березонькой”, а совершенно аполитичный проект из Питера “Нейромонах Феофан”, дававший “древнерусский драм” с медведем с начала 2010-х годов. 

На мой взгляд, именно так и может выглядеть синтез “традиции” и “модерна”, находящий отклик у современного городского жителя. Гротеск, конечно, псевдорусский, но гротеск самобытный и популярный. Да и вполне отвечающий глубинным и жизнерадостным (я бы даже сказал - разгильдяйско-анархистским) традициям русского народа, которые отнюдь не столь воинственны, как об этом рассказывает “родноверческая” ультра или депутаты с телевизора.

В итоге, единственным элементом синкретической исконной “народной религии” для русских стала действительно ставшая популярной Масленица. Которую под названием “Проводы русской зимы” фактически “переизобрело”, финансировало и успешно закрепило советское государство еще в 60-е годы в рамках повышения лояльности населения. Тогда как такие аграрные праздники как Иван Купала, Кострома или даже Покров с Ильиным Днем, некогда широко отмечавшиеся в русских деревнях, но уничтоженные коллективизацией и урбанизацией, были даны на откуп отдельным радетелям-фольклористам (а так же последователям подозрительного неоязычества, закономерно привлекающим внимание органов правопорядка), которым собственными силами так и не удалось превратить их в действительно народные торжества, придать им форму, которая могла бы получить широкий отклик у преимущественно городского и атомизированного русского населения.

А вот тоже косвенно касаясь советской политики в отношении северных народов. Тут какой-то парень впечатлился праздником середины лета в Якутии, - Ысыах называется, - и вопрошает: отчего это у русских аналогичный Иван Купала такой популярностью не пользуется?

Предполагаю, ответ на этот вопрос может быть следующим:

Во-первых, сама по себе древняя традиция этого летнего праздника в годы советской власти и не прерывалась. В отличие от того же Новруза, проведение которого с конца 20-х не приветствовалось, сельский праздник якутов расценивался Москвой более позитивно. Особой геополитической опасности он не нёс, а в 20-е годы, в эпоху коренизации, коммунисты вполне успешно использовали народные традиции для укрепления своего режима на менее лояльных национальных окраинах, интерпретируя эти традиции в собственную пользу. С Ысыахом случилось нечто подобное: сам по себе ритуал был отделен от изначальной религиозно-шаманской традиции, превратившись просто в праздник народного коллективизма. Но и после поворота к русоцентричному “советскому патриотизму” в середине 30-х Ысыах продолжал жить, приобретая все более официально-государственные формы: с портретами Сталина и речами про надои. Все это должно было укреплять курс на модернизацию отдаленной якутской автономии, содействовать еще бóльшему вовлечению по-прежнему политически “диковатых” якутов в советское строительство нового мира.

В 1945 году, например, по всей Якутии были организованы масштабные летние праздники в честь окончания ВОВ с хороводами и кумысом, призванные успокоить утомленное военными бедствиями население.

То есть, в отличие от русских, из которых советская власть выстроила современную единую нацию, снабдив её новой и передовой “традицией” на основе синтеза научного коммунизма и дореволюционной державности, якуты никогда не лишались своего народного аграрного праздника, который, - хотя и с измененным содержанием, - продолжал непрерывно использоваться в советскую эпоху.

Во-вторых, на определенном этапе (в 80-е) Ысыах стал символом “национального возрождения” и разворота якутского народа от обанкротившегося марксизма-ленинизма к своим, так сказать, корням. Подобного рода вещи происходили по всем советским окраинам - начиная с Прибалтики и Кавказа, заканчивая Средней Азией, где диссидентствующая интеллигенция взялась возрождать “народные традиции” как метод сопротивления советской/русской ассимиляции. А затем, после крушения СССР, многие из таких праздников приобрели официальный статус (в том числе - и в Республике Саха). С соответствующим финансированием и поддержкой.

Русские в этом плане оказались в ином положении. Советское антикоммунистическое неоязычество, выросшее частично внутри самих же партийно-государственных органов (как это показывает Шнирельман в своей книжке про "родноверие"), было чуждо основной массе урбанизированного русского народа, привлекая к себе в основном людей, так скажем, весьма оригинальных (борцов с сионистскими заговорами и ультраправых диссидентов-экстремистов, типа приснопамятного Доброслава). 

Население же смотрело на всё это изобретение “исконных” (уж слишком исконных, т.к. даже в самых глухих дореволюционных деревнях никто не молился Сварогу и Велесу уже очень давно) традиций равнодушно и даже с иронией, поэтому символом “национального возрождения” в эпоху Перестройки стала куда более солидная Русская Православная Церковь. Которая, будучи при СССР неким аналогом “государственного департамента”, тоже смотрела со скептицизмом на старое анархическое “народное православие” (частью которого и были все эти сельскохозяйственные праздники дореволюционных времен). Это мы можем видеть даже сегодня, когда отдельные попы осторожно поднимают голос против крещенских купаний в полыньях, которые не являются частью православно-государственного устава, но связаны как раз с полуязыческим народным энтузиазмом.

Встретилась в общем неплохая статья про последствия советской модернизации для чукотского народа, чей традиционный архаичный уклад жизни был разбит, а интеграция в новую систему индустриального государства привела к потере идентичности. 

Хотя статья, вероятно, писана с позиций некого умеренного “деколонизаторства”, призванного вызвать скептицизм по отношению к СССР, я бы отметил, что подобный исход вообще является типичной судьбой малых коренных народов, вставших на пути становления модерновых индустриальных государств. И, в отличие от Латинской Америки, Австралии, Новой Зеландии или Соединенных Штатов, СССР все-таки стремился избегать маргинализации собственных “индейцев”, предпринимая усилия по сохранению и развитию культурного наследия северных народов, как будто обреченных на ассимиляцию самим ходом т.н. “технического прогресса” с его демографическими сдвигами, массовым перемещением рабочей силы, урбанизацией, унифицированной школой, исчезновением традиционных способов производства и т.д.

И это вообще было удивительно, так как вплоть до второй половины XX века во всем мире к проблеме ассимиляции “отсталых” коренных народов общественность относилась достаточно спокойно, видя в этом необходимую плату за несущее комфорт индустриальное развитие. Даже “старые левые” капиталистического мира, за редчайшим исключением, не придавали значения “индейской проблеме”, сводя её исключительно к земельному голоду сельских бедняков.

И только в середине 60-х синхронно, словно по мановению волшебной палки, движение за защиту культуры, традиций и прав коренных народов испытало бурный рост, совпав, - по странному стечению обстоятельств, - с революционной волной 67-70 гг., ставшей началом конца “старой левой” с её опорой на промышленный пролетариат и мечтами о строительстве централизованного и бюрократизированного “государства-фабрики”. 

В эту эпоху оформился и латиноамериканский “индихенизм”, породивший ряд повстанческих и гражданских движений по всему континенту, и движение североамериканских индейцев, прославившееся оккупацией Вундед-Ни в 1973, и “ренессанс маори” в Новой Зеландии, и даже “инуитский социализм” в Гренландии. И, понятное дело, в силу тогдашней конъюнктуры, повсюду эти движения были тесно связаны с левыми проектами, очень близкими к своеобразному народничеству на основе индейской культуры, противопоставляемому индустриальному капитализму.

Иногда “индейский дух” оказывал и обратное влияние на представителей левого лагеря, романтизирующих свободолюбие и несгибаемость коренных народов. Аргентинский “революционный индо-американизм”, движение “городских индейцев” в Италии в годы “свинцовых лет”, культ воинственных мапуче/арауканов у боровшейся с Пиночетом чилийской левой - в общем, “индейские тренды” занимали довольно видное место среди некоторых борцов с капитализмом.

Самое смешное, что движение коренных народов намного пережило левую волну, которая его в значительной степени и породила. Сегодня, вопреки предположениям поборников модернизации, считавших что прогресс подписал смертный приговор архаичной культуре “индейцев”, во многих странах мира движения коренных народов (сохранивших многое из своей “левой” молодости) являются мощной общественной силой, с которой истеблишмент вынужден считаться. Тогда как левые (и особенно, “старые левые”, преданные ортодоксальному марксизму-ленинизму), некогда провозгласившие себя наиболее передовым политическим лагерем за которым будущее, представляют собой, в основном, маргинальное меньшинство, лишившееся социальной опоры.

Такая историческая ирония.