Встретилась в общем неплохая статья про последствия советской модернизации для чукотского народа, чей традиционный архаичный уклад жизни был разбит, а интеграция в новую систему индустриального государства привела к потере идентичности. 

Хотя статья, вероятно, писана с позиций некого умеренного “деколонизаторства”, призванного вызвать скептицизм по отношению к СССР, я бы отметил, что подобный исход вообще является типичной судьбой малых коренных народов, вставших на пути становления модерновых индустриальных государств. И, в отличие от Латинской Америки, Австралии, Новой Зеландии или Соединенных Штатов, СССР все-таки стремился избегать маргинализации собственных “индейцев”, предпринимая усилия по сохранению и развитию культурного наследия северных народов, как будто обреченных на ассимиляцию самим ходом т.н. “технического прогресса” с его демографическими сдвигами, массовым перемещением рабочей силы, урбанизацией, унифицированной школой, исчезновением традиционных способов производства и т.д.

И это вообще было удивительно, так как вплоть до второй половины XX века во всем мире к проблеме ассимиляции “отсталых” коренных народов общественность относилась достаточно спокойно, видя в этом необходимую плату за несущее комфорт индустриальное развитие. Даже “старые левые” капиталистического мира, за редчайшим исключением, не придавали значения “индейской проблеме”, сводя её исключительно к земельному голоду сельских бедняков.

И только в середине 60-х синхронно, словно по мановению волшебной палки, движение за защиту культуры, традиций и прав коренных народов испытало бурный рост, совпав, - по странному стечению обстоятельств, - с революционной волной 67-70 гг., ставшей началом конца “старой левой” с её опорой на промышленный пролетариат и мечтами о строительстве централизованного и бюрократизированного “государства-фабрики”. 

В эту эпоху оформился и латиноамериканский “индихенизм”, породивший ряд повстанческих и гражданских движений по всему континенту, и движение североамериканских индейцев, прославившееся оккупацией Вундед-Ни в 1973, и “ренессанс маори” в Новой Зеландии, и даже “инуитский социализм” в Гренландии. И, понятное дело, в силу тогдашней конъюнктуры, повсюду эти движения были тесно связаны с левыми проектами, очень близкими к своеобразному народничеству на основе индейской культуры, противопоставляемому индустриальному капитализму.

Иногда “индейский дух” оказывал и обратное влияние на представителей левого лагеря, романтизирующих свободолюбие и несгибаемость коренных народов. Аргентинский “революционный индо-американизм”, движение “городских индейцев” в Италии в годы “свинцовых лет”, культ воинственных мапуче/арауканов у боровшейся с Пиночетом чилийской левой - в общем, “индейские тренды” занимали довольно видное место среди некоторых борцов с капитализмом.

Самое смешное, что движение коренных народов намного пережило левую волну, которая его в значительной степени и породила. Сегодня, вопреки предположениям поборников модернизации, считавших что прогресс подписал смертный приговор архаичной культуре “индейцев”, во многих странах мира движения коренных народов (сохранивших многое из своей “левой” молодости) являются мощной общественной силой, с которой истеблишмент вынужден считаться. Тогда как левые (и особенно, “старые левые”, преданные ортодоксальному марксизму-ленинизму), некогда провозгласившие себя наиболее передовым политическим лагерем за которым будущее, представляют собой, в основном, маргинальное меньшинство, лишившееся социальной опоры.

Такая историческая ирония.