На протяжении 20-х годов КП США была по преимуществу партией иммигрантов: основная часть партийного состава являлась приезжими рабочими, особенно много было немцев и ирландцев. Даже после “большевизации” конца 20-х, внутри партии преобладало деление на национальные группы, а партийная печать часто выходила на языках, отличных от английского. Само собой, подобная кадровая политика вкупе с отчаянным радикальным интернационализмом не очень-то содействовала росту симпатий к коммунистам среди “коренного” американского населения. Все это дело усугублялось еще и тяжелой межфракционной борьбой, парализовавшей аппарат партии во второй половине 20-х годов.

Чем-то КП США в тот момент напоминала столь же оригинальную румынскую компартию, где собственно румыны составляли меньшинство партийных кадров, уступая этническим болгарам, евреям, венграм, украинцам и русским.

Последствия “великой депрессии”, создавшие условия для роста бунтарских настроений в широких массах населения, заставили бывшего главу агитационно-пропагандистского отдела Эрла Браудера (ставшего в итоге генсеком в результате аппаратных интриг и поддержки Москвы) крепко призадуматься над ближайшими перспективами. Как нельзя кстати в 1934 году в Коминтерне начались дискуссии по поводу отхода от провалившейся ультралевой стратегии “третьего периода”, и Браудер откликнулся на эти новые московские поветрия усилением американского патриотизма в пропаганде. Что уже в 1935 году отразилось на увеличении масштаба партийной организации за счет массового привлечения “старых” американцев, которые наконец-то превратились в партийное большинство.

Кампания за “обновленный” американизм, - в соответствии с рекомендациями VII Конгресса Коминтерна о преодолении коммунистами “национального нигилизма”, - рисовала коммунизм как продолжение демократических традиций, заложенных основоположниками американской государственности Вашингтоном, Джефферсоном, Пейном, Джексоном и Линкольном. Ну а в практической части КП США перешла от яростной критики социалистов, республиканцев и демократов к призывам к сотрудничеству со всеми “прогрессистами” из всех партий во имя развития страны и борьбы с фашизмом. 

Сюда же можно отнести и резкое переосмысление партией “Нового курса” Рузвельта: если изначально кейнсианские мероприятия американского государства расценивались как первый этап перехода Америки к фашизму германского типа, то после 1935 КП США заняла сначала позицию “критической поддержки”, а затем оппозиция Рузвельту и вовсе стала номинальной. Более того, значительно смягчив свою историческую риторику о неизбежности революции и классовой борьбе, сама КП США принялась использовать фразеологию Рузвельта, выстраивая образ коммунистов как наиболее последовательных реформаторов на пути укрепления “традиционной американской демократии” и промышленного величия Соединенных Штатов.

Естественно, поворот к “американизму” (американскому патриотизму) и отказ от ультрарадикализма 20-х содействовал росту политического влияния КП США. Как и в случае с Францией, Чехословакией, Болгарией или Венгрией (а так же многими другими странами), именно левый национализм, а не интернационалистская классовая риторика, обеспечивали успех коммунистов в обществе. Все происходило именно так, как об этом позднее писал югославский левый диссидент Милован Джилас - коммунисты не могут ни завоевать массы, ни взять власть, ни удержать её, если не сменят узкие революционно-классовые ориентиры на ориентиры национально-государственные (которые, в свою очередь, так или иначе дезавуируют классовый радикализм).

Между тем, главная ошибка американских коммунистов состояла в том, что они зашли слишком далеко на пути национал-реформизма, распустив в 1944 году свою “партию рабочего класса” ради формирования общенародной просветительской Коммунистической Ассоциации. Хотя сей шаг был вопиющим и неслыханным, Москва лишь через год вяло отреагировала на самороспуск крупнейшей в Западном полушарии компартии, обозвав Эрла Браудера ревизионистом устами Жака Дюкло, видного французского коммуниста.