В России людей воспринимают как актив, стоимость которого можно взыскать обратно
 
Сейчас среди российского начальства популярна идея: нужно вернуть планово-распределительную модель. Например, если государство оплатило образование, выпускник должен «вернуть инвестицию» обязательной отработкой. Логика выглядит рационально: бюджет потратился – бюджет должен получить отдачу. Но история показывает, что подобные схемы почти всегда сталкиваются с одной проблемой. Люди – не инфраструктурный объект и не станок, который можно закрепить за конкретным местом эксплуатации.
 
В этом смысле такое предложение напоминает не только советское распределение, но и гораздо более показательный эпизод 1970-х. В 1972 г. руководство СССР столкнулось с ростом эмиграции. Полностью закрыть выезд было сложно: шла разрядка отношений с Западом, Москва добивалась торговых преференций от США. Тогда придумали экономический барьер.
 
Указом Президиума Верховного Совета СССР граждан, выезжавших на постоянное жительство за границу, обязали возмещать государству расходы на образование. Логика была практически идентичной нынешней: общество вложилось в подготовку специалиста, значит, специалист обязан возместить затраты, если решил распорядиться своей судьбой иначе.

Причем речь шла о весьма серьезных суммах. Выпускник МГУ должен был заплатить 12,2 тыс. руб. – примерно стоимость двух с половиной автомобилей ВАЗ-2101. Врачи, инженеры, ученые платили тысячи рублей дополнительно. Доктор наук, окончивший МГУ, мог получить счет почти на 25 тыс. руб. – это около 17 лет средней советской зарплаты (121,8 руб. в месяц).
В Москве считали, что нашли элегантное решение: вроде бы выезд не запрещен, но государство получает компенсацию за вложенные средства и одновременно снижает поток желающих уехать.

На практике получилось иначе. Уже через несколько месяцев вокруг так называемого «налога на образование» разгорелся международный скандал. В марте 1973 г. на заседании Политбюро Леонид Брежнев фактически признал проблему. Он прямо говорил коллегам, что СССР стоит перед выбором: либо зарабатывать деньги на образованных эмигрантах, либо добиваться стратегических экономических целей в отношениях с США.

Показательна сама дискуссия. Глава КГБ Юрий Андропов защищал ограничения, предупреждая об «утечке мозгов». Брежнев же отвечал, что нужно отпустить несколько сотен инженеров и специалистов без всяких выплат, чтобы снять международное напряжение. Но было уже поздно.

Поправка Джексона – Вэника, напрямую связанная с ограничениями на эмиграцию, стала одним из главных препятствий для развития торговых отношений между СССР и США на десятилетия вперед. В итоге государство собрало с эмигрантов несколько миллионов рублей, а взамен получило экономические потери, которые измерялись уже миллиардами.
 
В этой истории интересен не столько вопрос эмиграции, сколько сама управленческая логика. И тогда, и сейчас государство исходит из того, что человек – это инвестиционный проект. Если бюджет оплатил образование, значит возникает долг, который можно взыскать деньгами, ограничениями или обязательной отработкой.
 
Но человеческий капитал плохо работает как залог. Его нельзя надежно удержать административными мерами. Как только государство начинает рассматривать образованного человека как актив, стоимость которого нужно вернуть любой ценой, оно рискует потерять гораздо больше, чем рассчитывает получить.
 
Поэтому главный вопрос не в том, должен ли врач после вуза отработать в районной поликлинике. Главный вопрос в том, почему для этого требуется обязательство. Сильная система здравоохранения возникает тогда, когда врач едет туда добровольно из-за условий, зарплаты и перспектив. Когда же приходится привязывать специалиста к рабочему месту административно, это обычно признак того, что проблема находится не в человеке, а в самой системе стимулов.

Непредвиденное техническое решение, да?
 
Главная причина на Западе – разделение работы и личной жизни. Корпоративные мессенджеры и почта смешиваются с личными приложениями. Люди покупают второй телефон, чтобы физически отделить рабочий хаос от отдыха. Работодателям это тоже выгодно. Контролировать корпоративный смартфон проще, а личные данные сотрудника остаются в безопасности.
 
Производители пытаются решить проблему программно. В смартфонах Xiaomi есть функция «второе пространство». Она создает виртуальную изоляцию для приложений. Но пользователи предпочитают аппаратное разделение. Минусы очевидны: нужно заряжать два устройства и тратить больше денег на их замену.
 
В России тренд имеет другую природу. Люди разделяют устройства не из-за работы, а из-за вопросов цифровой безопасности и приватности из-за мессенджера «Макс». Россияне массово скупают дешевые смартфоны специально для этого приложения.
 
Эксперты по кибербезопасности подтверждают: отдельный телефон дает максимальную изоляцию. На нем нет банковских токенов, личных фото и переписок. Даже если приложение собирает данные, ему просто нечего брать. Поводом для опасений стали технические инциденты.
 
На второй телефон россияне переносят и другие локальные сервисы: навигаторы, банки, маркетплейсы. Причина – использование средств обхода блокировок на основном смартфоне. Российские приложения научились блокировать работу при обнаружении VPN. Люди держат один телефон для локальных сервисов и отдельный – для обычного Интернета.

Средний обед на ПМЭФ-2026 за год подорожал с ₽6,5 тыс. до ₽7,9 тыс. (+18%). Это в несколько раз выше официальной инфляции в России (5,3% г/г). То есть форумская гастрономия дорожает заметно быстрее среднероссийской потребительской корзины. Даешь высокие показатели стране!

ИИ-стартапы пожирают стартапы догенеративной эпохи
 
Венчурные инвесторы переключились на финансирование ИИ-стартапов после 2023 г., фактически убив компании догенеративной эпохи. Почти половина из 857 американских стартапов-единорогов не привлекала новое финансирование за три года. Более 220 компаний, когда-то достигших оценки в миллиард долларов, теперь считаются «павшими единорогами».
 
Концентрация капитала наносит ущерб. Бум ИИ направил более $250 млрд в OpenAI и Anthropic, обрушив оценки целых классов стартапов. По данным PitchBook, компании, которые последний раз привлекали финансирование в 2021 г., теперь стоят в среднем на 68% меньше. Стартапы 2022 г. подешевели на 52%.
 
ИИ становится большим разрушителем капитала – не только через капитальные затраты, но и через перераспределение венчурного финансирования из других отраслей. Спрос на вычисления ускоряется, как и скорость адаптации технологии.

Фондовый рынок уже почти на пике исторических «пузырей». С момента выпуска ChatGPT в ноябре 2022 г. 70% роста рынка США было обусловлено ИИ.

Выживут не все
 
✔️Российский малый и средний бизнес (МСП) ушел в жесткий кризис маржинальности. Издержки растут, а переложить их на потребителя не получается. По данным опроса «Опоры России» (более 6,5 тыс. предпринимателей), 53,5% компаний вообще не могут компенсировать рост расходов через повышение цен. Платежеспособный спрос ограничен.
 
✔️Цены поставщиков растут опережающими темпами. Доля тех, кто столкнулся с подорожанием сырья и услуг на 20% и более, увеличилась с 18,9% до 26,4%. Возможности бизнеса перекладывать эти затраты на конечного покупателя падают: если в начале года это удавалось 56% компаний, то сейчас – только 46,5%. В отчаянии часть предпринимателей начинает повышать цены более чем на 20% (таких уже 16,2%), что лишь сильнее бьет по выручке.
 
✔️Главная проблема для МСП – не дефицит кадров или высокая ключевая ставка, а налоги. 80,8% респондентов называют налоговую нагрузку избыточной. Для 31% это проблема номер один. За 2025 г. у более чем 40% компаний налоговое бремя выросло более чем на 20% по сравнению с прошлым годом.
 
✔️Запас прочности исчерпан. Предприниматели переходят к жесткой оптимизации и теневым методам. 26% уже сократили штат, 30,4% перестраивают процессы ради экономии, 8,2% перевели функции на аутсорсинг. На фоне этого растут серые схемы: 6,3% используют их для учета, 5% перестали выдавать кассовые чеки, а 21% рассматривает дробление бизнеса для ухода от налогов.
 
✔️Пока только 6,2% закрыли бизнес, но еще 20% рассматривают такую возможность. Половина (50,8%) планирует работать дальше, но рынок ждет структурная ломка. Экономическая активность будет снижаться. Часть МСП уйдет в тень или сократит масштабы. Освобождающиеся ниши (до 25–30% в некоторых отраслях) займут крупные игроки, у которых есть ресурсы для адаптации к высоким ставкам и новому налоговому режиму.

14-й нефтяной шок за последние 60 лет
 
Конфликт в Персидском заливе и закрытие Ормузского пролива запускают вторую волну глобального энергетического перехода, которая окажется гораздо масштабнее конфликта 2022 г. Ормузский пролив – критическая артерия для мировой торговли. Через него проходит 20% морской нефти и сжиженного природного газа, а также значительная часть удобрений, серы и гелия. 80% этих поставок направляются в Азию. Затяжное закрытие пролива лишит рынок до 10 млн баррелей нефти в сутки, что неизбежно толкнет цены выше $200 за баррель и вызовет катастрофические последствия для мировой экономики.
 
Уязвимость нефтяного и газового рынков перед этим шоком асимметрична. Спрос на нефть сократить быстро невозможно: электромобили составляют лишь около 4% мирового автопарка, и его обновление занимает десятилетия. С природным газом ситуация иная. Газ, используемый для выработки электроэнергии, можно быстро заместить ветром и солнцем. Если удвоить текущие темпы ввода мощностей ВИЭ, на что уже есть производственные мощности, компенсация потерь сжиженного газа из Ормузского пролива займет всего девять месяцев.
 
Азиатские экономики, которые в 2022 г. покупали российские энергоносители со скидкой, теперь оказались под прямым ударом. Это вынуждает их агрессивно ускорять энергетическую независимость. Глобальные инвестиции в чистую энергию удвоились с $1,2 трлн до $2,3 трлн за период с 2021 по 2025 гг. Мощность новых ветряных и солнечных станций выросла на 170% и достигла 815 ГВт. Продажи электромобилей увеличились на 220% и составили 20,8 млн штук.
 
Показателен пример Пакистана: за три года страна импортировала 46 ГВт солнечных панелей, довела долю солнца в генерации до 25% и отказалась от десятков партий СПГ, сэкономив миллиарды долларов. Китай, Индия и другие страны региона будут вынуждены следовать этому сценарию, чтобы снизить зависимость от нестабильных морских путей.
 
В краткосрочной перспективе высокие цены на углеводороды спровоцируют всплеск инвестиций в добычу и так называемый френдшоринг (закупки только у союзников). Нефть и газ из Норвегии и Канады будут торговаться с премией. В ряде стран возобновятся дебаты о перезапуске добычи, например, в Северном море. Там, где собственных ресурсов нет, вырастет потребление угля, хотя сами электростанции будут модернизировать для более гибкой работы в паре с возобновляемыми источниками.
 
Теперь мир узнает, какова истинная стоимость ископаемого топлива. За последние 60 лет мир пережил 14 нефтяных шоков. Экономический ущерб от одного такого шока превышает все затраты на полный переход к нулевым выбросам. Осознание этой волатильности уже меняет поведение: продажи электромобилей в Европе мгновенно подскочили до 50%, а государственные и частные компании по всему миру начинают массово отменять проекты по строительству терминалов СПГ и газовых электростанций.
 
Первая волна ускоренного перехода привела к тому, что ВИЭ начали поглощать весь рост спроса на электроэнергию. Вторая волна, запущенная кризисом в Ормузском проливе, выведет чистую энергию на уровень, где она будет покрывать весь рост общего энергетического потребления. Пик спроса на ископаемое топливо и глобальных выбросов теперь ожидается до 2030 г.

К репосту о протекционизме китайских производителей. Эпоха неолиберальной глобализации (1980-2020 гг.) держалась на двух столпах: космополитизме и тотальной конкуренции. Идеология предполагала, что национальные границы не имеют значения для экономики, а каждый человек в мире равен в своем праве на обогащение при наличии свободных рынков и частной собственности. Элиты Запада верили, что мир должен быть един, разделен лишь талантом и усердием, а не флагами или языками.

Результатом стал беспрецедентный рост мирового ВВП на душу населения, который удвоился за 40 лет, во многом благодаря взлету Азии и Китая. Однако этот «анонимный» глобальный успех скрыл болезненную реальность внутри богатых стран. Там доходы перестали расти, производство проигрывает в ценовой конкуренции с Китаем. Теперь на Западе жалуются, что китайцы их обманули. Хотя они сыграли по правилам капитализма: сначала протекционизм, потом завоевание мировых рынков.

Огромные государственные субсидии дают Китаю несправедливое преимущество перед зарубежными конкурентами.

Согласно данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), в период с 2005 по 2024 год китайские компании получали в среднем в три-восемь раз больше государственной поддержки, чем фирмы, базирующиеся в странах ОЭСР. И это по консервативной оценке.

Только в 2024 году китайские компании в 15 ключевых отраслях промышленности получили 108 миллиардов долларов США.

Эти субсидии также были значительно выше, чем поддержка, полученная фирмами из стран, не входящих в ОЭСР, таких как Бразилия, Индия и Индонезия.

ОЭСР, базирующаяся в Париже и объединяющая 38 стран-членов, заявила, что ее «консервативная» оценка основана на данных, предоставленных крупнейшими компаниями в 15 секторах, которые лежат в основе целых сегментов мировой экономики.

В качестве государственной поддержки рассматриваются прямые субсидии, налоговые льготы и льготные кредиты от банков и государственных финансовых учреждений, иногда по ставкам ниже базовых.

Для китайских компаний почти 60 процентов прироста доли на мировом рынке объясняется полученными субсидиями, заявили в ОЭСР.

Китайские компании за последние 20 лет завоевали огромные доли рынка в таких секторах, как солнечные батареи, судостроение и металлургия, не потому, что они превосходят своих американских или европейских конкурентов, а благодаря беспрецедентной государственной поддержке.

Благодаря субсидиям у них появляется больше финансовых возможностей для инвестиций в новые производственные площадки, больше времени для достижения прибыльности и большая поддержка в борьбе с экономическими трудностями.

Это привело к избыточным производственным мощностям в некоторых секторах, что обрушило мировые цены в ущерб другим международным игрокам.

КУ

Российский рынок центров обработки данных попал в структурный тупик. Спрос на вычислительные мощности растет кратно, а ввод новых стоек рухнул. В 2025 году операторы запустили около 5 тыс. стоек. Это почти в три раза меньше, чем 14 тысяч в 2024 г. При этом общее энергопотребление отрасли вырастет с 1 ГВт до 2,5 ГВт. Уже писал об этом много раз. На главную ИИ-технологию XXI в. не хватает мощностей.

Главная проблема — энергетический дефицит в Москве. С февраля 2026 г. подключить новый ЦОД в столице фактически невозможно. Один дата-центр забирает от 10 до 50 МВт. Для сравнения, двенадцатиэтажный жилой дом потребляет 15–30 МВт. В Москве также находится около 10% всех российских майнинговых мощностей. Это примерно 1 ГВт — столько же, сколько потребляют все ЦОДы страны. Отрасль надеялась, что майнеров вытеснят в другие регионы. Но даже если майнеры уйдут, энергию могут забрать девелоперы под новое жилье.

Строить новые атомные электростанции слишком долго и дорого. Один энергоблок стоит от $5 млрд до $10 млрд, а срок строительства занимает шесть лет. Альтернатива — дата-центры с собственной генерацией. К 2030 г. до трети всех российских ЦОДов могут перейти на такую модель. Но это требует огромных инвестиций и новых компетенций. Строить и обслуживать гибридную инфраструктуру намного дороже.

Логичный выход — строить ЦОДы в регионах. Например, в Нижегородской области уже есть три свободных участка. Но клиенты отказываются переносить серверы за пределы Москвы. Они ссылаются на задержки сети и требования внутренней инфраструктуры. Хотя для задач искусственного интеллекта критичная задержка не так важна, бизнес не готов тратить деньги на перестройку своих систем. Раньше компании спокойно хранили данные в облаках США или Европы, теперь география стала принципиальной.

Отрасль оказалась в ловушке. В Москве нет энергии, в регионах нет клиентов. Строить свои электростанции слишком дорого. Рынок вынужден балансировать между стоимостью, доступностью и многолетними задержками проектов.

Коллеги пишут, что вместо складов и ТЦ нужно строить дата-центры. Это новая инвестиционная идея на востребованном рынке ИИ-вычислений. Действительно, эта идея актуальна, но нужно внести коррективы. Строительство центра обработки данных требует огромного капитала, а не просто желания инвестора. По данным Совкомбанка, стоимость 1 МВт для классических нагрузок в России составляет ₽1,5 млрд. Для базового ИИ-инференса цена растет до ₽3 млрд при курсе ₽70 за доллар (отчет «The ЦОДы», июнь 2026).
 
ИТ-оборудование забирает до 70% от этой суммы. Россия не производит эти компоненты. Санкционные ограничения удорожают оборудование из-за сложной логистики и посредников, хотя текущий курс рубля частично смягчает этот эффект. Есть три фактора удорожания в России. Это экспортные ограничения на технику, удлиненная логистика и множественные посредники. Инвестор покупает серверы и инженерные системы через сложные цепочки с огромной наценкой. Эти транзакционные издержки убивают расчетную окупаемость проекта.
 
Идея строить электростанцию рядом игнорирует цепочку поставок инженерных систем. Центру нужны трансформаторы, источники бесперебойного питания и дизель-генераторы. Мировые лидеры этого рынка – компании вроде Schneider, Eaton, Vertiv и Caterpillar. В России эти системы стоят дороже из-за тех же логистических проблем. Маржа строительных подрядчиков в этом сегменте составляет всего 4%. Деньги уходят посредникам, а не оседают в строительстве. Значит, нужен госзаказ или целевые кредиты, иначе такое строительство нерентабельно.
 
Аналитик упоминает потребности Сбера и Яндекса как гарантию спроса. Отчет приводит конкретный факт по этому поводу. Центров для продвинутого ИИ-инференса и обучения в России пока нет. Сбер планирует запустить первые кампусы такого типа только в 2028 г. Госгигант с максимальным доступом к ресурсам готовит проект четыре года. Частный же инвестор без прямых каналов поставки оборудования столкнется с непреодолимыми барьерами и заморозит капитал на неопределенный срок.
 
Но есть и позитивные новости. В России – более низкая стоимость труда, а текущий курс доллара, который на уровне ₽70 частично компенсирует удорожание оборудования. В абсолютных цифрах при пересчете по курсу 70 рублей за доллар стоимость 1 МВт в России сопоставима с американской, но структура затрат смещена в сторону более высокой доли ИТ-оборудования (64-71% против 58-71% в США) из-за относительной дешевизны строительных работ.
 
Строительство дата-центра для ИИ мощностью 300 МВт обойдется примерно в $3-6 млрд. То есть примерно ₽300-400 млрд. ЦОДы такой мощности хочет получить Сбер, у которого мощности дата-центров не превышают сейчас 25-30 МВт. Эта оценка учитывает только инфраструктуру здания, системы энергообеспечения и охлаждения (CapEx), но не включает стоимость процессоров (GPU) и самих серверов. Масштабы современной технологической экономики впечатляют. Так что это сложная история.

Капитализация российского рынка акций упала до 20% от ВВП (около ₽44 трлн) – это уровень минимума 2022 г., пишет аналитик Виктор Тунёв. Для разворота тренда нужен триггер, но пока поступают только анти-триггеры. Даже вывод всех некотируемых акций на биржу не поможет достичь цели в 66% ВВП к 2030 г.: избыток предложения и низкая оценка (P/BV < 1) приведут к падению общей капитализации.

Это означает, что рыночная стоимость компании ниже ее балансовой стоимости собственного капитала. Проще говоря, акции торгуются дешевле, чем стоят чистые активы фирмы по бухгалтерским книгам. При этом капитал акционерных обществ снизился до ₽116,7 трлн – такое бывает только во время кризисов или выплаты дивидендов.
 
Общее у рынка акций и ОФЗ сейчас – избыточность, высокая доходность и огромная премия за риск. Минфин эмитирует долгосрочный дорогой долг по фиксированным ставкам без оглядки на спрос. В 2024 г. банки выкупали 100% размещений ОФЗ-ПД, в 2025-м – уже 35%, а в январе–апреле 2026-го – всего 24%. Остальное приходится на физлиц. Пока предложение превышает спрос, долгосрочные ставки не снижаются вслед за ключевой, а премия за риск растет во всех активах.
 
Ситуация с ВТБ выглядит еще более проблемной. Банк продолжает практику размытия старых акционеров ради новых денег. С IPO 2007 г. количество акций выросло в 12 раз, а цена с учетом консолидации упала в 8 раз. Новая допэмиссия на ₽547 млрд продолжит этот тренд: старые владельцы теряют долю, а банк торгуется ниже стоимости капитала (P/BV = 0,4). Конвертация привилегированных акций в обыкновенные проведена по цене ₽82,67 – в 3-4 раза дешевле цены размещения 2014–2015 гг. Это прямое размывание тех, кто верил обещаниям выплатить дивиденды и прекратить эмиссии.
 
Вместо этого государство получило возможность выгодно обменять префы на «обычку», а инвесторам придется заново искать идею в акциях банка. Партнерство с группой РВБ как обоснование такой масштабной эмиссии выглядит надуманно: покупка 5% Wildberries Bank стоит максимум ₽5 млрд. Средства от эмиссии частично будут изъяты из рынка, создавая дополнительное давление на free float (~₽8 трлн). Пока государство выбирает путь бесконечного размытия, рынок будет оставаться на дне, а премия за риск – высокой.

Почему Европе нельзя закрывать двери перед мигрантами
 
Как бы не ругали правые европейские правительства за потакание мигрантам, без них не обойтись. Европа стоит перед демографической пропастью. Поколение бэби-бумеров стремительно стареет, а рождаемость остается низкой. Без миграции рабочая сила будет сокращаться на миллионы человек в год – и вместе с ней исчезнут врачи, строители, уборщики, работники сферы услуг. Закрытие границ не спасет от кризиса, но только усугубит его: цены взлетят, услуги станут недоступными, а экономика начнет деградировать.
 
Поэтому предлагают сделать из мигрантов бесправную обслугу. Раздавать не гражданство с пособиями, а наряды на самую тяжелую работу. Гастарбайтеры берут на себя рутинные задачи, освобождая местных жителей для более сложной и высокооплачиваемой работы. Дешевая помощь по дому позволяет женщинам оставаться на рынке труда, семьи зарабатывают больше, потребляют активнее, а компании растут. Это создает мультипликативный эффект, который стандартная фискальная бухгалтерия не учитывает.
 
Тот же мигрант в Саудовской Аравии или ОАЭ работает и не совершает преступлений не потому, что он другой, а потому, что система другая. Там действует система кафала. Это система юридического поручительства и спонсорства. Она регулирует жизнь трудовых мигрантов в странах Персидского залива.

По этой схеме иностранец не может просто приехать в страну и искать вакансии. Он обязан иметь местного спонсора – кафила. Спонсором выступает либо конкретный гражданин, либо местная компания. Юридический статус работника, его виза и право находиться в стране полностью зависят от этого поручителя.

Спонсоры забирают паспорта у рабочих сразу после прилета. В большинстве стран региона это формально запрещено, но на практике происходит повсеместно. Чтобы уехать на родину или просто покинуть страну на время отпуска, мигранту требуется выездная виза. Ее одобряет только спонсор.

Если человек уходит от нанимателя из-за невыплаты зарплаты или тяжелых условий, работодатель заявляет в полицию о «побеге». После этого мигрант мгновенно становится нелегалом. Его ждет арест, тюрьма и депортация за счет самого же работника.

Система появилась в середине XX в. Региону потребовалось огромное количество дешевой рабочей силы, чтобы быстро строить города и дороги после обнаружения нефти. Кафала позволила властям привлекать миллионы людей на временные проекты без предоставления им гражданства или социальных прав.

Правда, под жестким давлением международных организаций и из-за планов по развитию глобального бизнеса страны Залива начали менять трудовое законодательство. Самая масштабная реформа произошла в Саудовской Аравии летом 2025 г. Правительство официально отменило традиционную кафалу для сотрудников частного сектора. Отношения перевели на строгую контрактную основу. Теперь вид на жительство (икама) привязан к трудовому договору, а не к личности конкретного начальника. Кувейт, Оман и Бахрейн также внедрили государственные электронные системы учета рабочего времени (WPS), чтобы автоматически блокировать счета компаний, которые задерживают зарплаты. В общем, Европе еще можно поучиться у своих бывших колоний.
 
График: The Guardian, на основе данных прогнозов численности населения Евростата, Управление национальной статистики Великобритании. Сценарий с учетом миграции основан на среднем уровне чистой миграции в стране за последние 20 лет, в зависимости от наличия данных. Сценарий без учета миграции исключает этот фактор из модели прогнозирования и основан на естественной динамике численности населения.

В деле интернет-ограничений есть с кого брать пример. Иранцы тратят на обход блокировок больше, чем на сам доступ к сети. Логика системы в том, чтобы максимально затруднить доступ пользователей к запрещенке. Если прямая блокировка не сработала – блокируем средства обхода, если и это не помогает – будем взимать деньги за сам трафик.
 
Напомню, что плата за использование свыше 15 ГБ международного (VPN-трафика) в месяц была отложена на осень. Эксперт говорят, что для запуска полноценного механизма нужно 3-4 месяца. Дальше может быть порционное потребление трафика. Например, на онлайн-видео нужно 1-3 ГБ в час, то есть этот лимит израсходуется за 5-15 часов.
 
Проблема в самом определении «международного трафика». Считать ли зарубежным трафик Google, если он идет с российских серверов? Как быть с корпоративными VPN или сайтами .com, работающими через локальные CDN? У каждого оператора будет своя логика, а значит будут дыры и несогласованность.
 
Более того, из-за особенностей маршрутизации трафик «из России в Россию» может проходить через третьи страны. Например, пользователь из Новосибирска открывает российский сайт, но данные идут через Казахстан, Китай и Монголию. В такой логике весь этот путь считается «международным». Если платить придется за каждый байт, прошедший через границу, то жители приграничных регионов получат огромные счета – даже без единого подключенного VPN.

Интернет в Иране - между цензурой и экономикой.

На прошлой неделе в Иране власти восстановили частичный доступ в международный интернет, но ситуация может измениться в любой момент.

Неоднократные отключения и ограничения интернет доступа создали прибыльный подпольный рынок VPN-сервисов и инструментов для обхода цензуры, который приносит выгоду компаниям, связанным с Корпусом стражей исламской революции (КСИР).

КСИР фактически монополизировал интернет в Иране, сначала посредством цензуры и ограничений, а затем посредством рынка, построенного на обходе этих ограничений.

Фактически сформировалась трехуровневая система доступа к глобальному интернету. Относительно открытый доступ для политически связанных групп, дорогостоящие и тщательно контролируемые услуги для тех, кто может себе это позволить, и почти полная изоляция для всех остальных.

Цена одного гигабайта интернет-трафика на неофициальном рынке VPN услуг колеблется от 3 до 10 долларов — в зависимости от скорости и качества. Даже минимальный ежедневный доступ к интернету может обходиться примерно в 100 долларов в месяц, что превышает доход подавляющего большинства иранцев.

Иранские власти официально не признают, что КСИР получает прибыль от рынка VPN. Однако чиновники открыто признают огромные масштабы теневой экономики, связанной с доступом в интернет.

В ходе президентской кампании 2024 года президент Масуд Пезешкиан заявил, что иранцы тратят больше денег на обход цензуры, чем на сам доступ в интернет. Он добавил, что группы, получающие прибыль от этой системы, не платят налоги.

Бывший министр иностранных дел Ирана также критиковал эту систему во время предвыборной кампании, заявляя, что власти не могут фильтровать интернет, а затем продавать инструменты для обхода этих же ограничений.

Последствия интернет-ограничений выходят за рамки дискуссий о неприкосновенности частной жизни и свободе выражения мнений.

Малые предприятия, интернет-магазины, фрилансеры и цифровые предприниматели, которые полагаются на западные соцсети, мессенджеры и онлайн-маркетинг, понесли значительные убытки.

Владелец небольшой кожевенной мастерской в Тегеране по производству обуви и сумок сказал, что через посредников приобрел интернет-пакет «Pro», чтобы его бизнес не обанкротился.

Подписка вместе с программным обеспечением для защиты от фильтрации, обошлась в 170 долларов. Владелец использует социальные сети для продвижения своей продукции внутри Ирана и за рубежом, в том числе среди клиентов в Ираке и Армении. В первые месяцы этого года он не смог продать ни одного товара из-за перебоев в работе интернета и войны, но в последние недели, получив платный доступ, немного восстановил продажи.

Частичное восстановление Ираном доступа к международному интернету, не означает конец кризиса. Доступ к интернету по-прежнему зависит от денег, политической близости и возможности приобретать инструменты, позволяющие обходить государственный контроль.

В то время как иранские власти настаивают на необходимости ограничений для национальной безопасности, критики утверждают, что правительство построило целую экономику на лишении граждан доступа к интернету, а затем продает им средства для обхода этих ограничений.

КУ

Правый популизм как продолжение демократии
 
Послушал лекцию политолога и автора Telegram-канала «Nonpartisan» Константина Сальникова о популярности правых. Довольно интересный разбор причин и следствий этого феномена. Всегда подозревал, что прогресс либерализма был преувеличен, и что будущее – за лево-консервативными идеями (левая экономика, правая политика), что в России, что в США. Возможно, и Европа очнется от своего благодушного сна.
 
Правые популисты – это не нацисты 2.0 и не вспышка ксенофобии. Это политики, которые говорят то, что большинство думает, но раньше боялось произносить вслух. Их формула проста: «честный народ» против «испорченной элиты». Но «народ» здесь – этнокультурное большинство, а «элита» – либеральный класс, который, по мнению избирателей, ставит интересы мигрантов, меньшинств и экспертов выше интересов коренных граждан.
 
Экономика объясняет лишь часть успеха таких сил. Экономические факторы отвечают максимум за треть поддержки правых популистов. Да, жесткая экономия госбюджетов (сокращение соцрасходов, повышение налогов) подрывает доверие к мейнстриму. Поколение бэби-бумеров жило на щедрых пособиях и льготах, но нынешние миллениалы и зумеры уже лишены этого. Но если бы дело было только в кошельке, росли бы и левые популисты. А они – маргиналы. Значит, ключ – в культуре.
 
Избиратели чувствуют разрыв. В малых городах и на периферии исчезают рабочие места, молодёжь уезжает, инфраструктура деградирует, а культурная повестка задается столицами. Мужчины чаще уходят вправо, женщины – влево. Миграция усиливает напряжение, но не автоматически: важнее не статистика, а восприятие. Люди систематически переоценивают долю мигрантов, и именно этот образ, подогреваемый медиа, формирует реакцию.
 
Главный разрыв – между ценностями элит и большинства. По экономике депутаты и избиратели близки. А вот по миграции, идентичности, традиционным ценностям – средний парламентарий либеральнее среднего гражданина. В Германии позиции AfD по миграции ближе к общественному мнению, чем у ХДС или СДПГ. Правые популисты просто первыми начали говорить на языке массового избирателя.
 
Раньше такие голоса не проходили через фильтры: редакторы, владельцы ТВ, партийные бюрократы решали, что «прилично». Интернет уничтожил эти барьеры. Любой харизматик с антирежимной риторикой может набрать аудиторию и превратить ее в политический капитал. Исследования подтверждают: распространение мобильного интернета коррелирует с ростом поддержки популистов (например, 1 и 2).
 
После Второй мировой войны в Европе действовало табу: можно было думать консервативно, но нельзя было говорить об этом публично. Люди молчали, полагая, что «нормальные люди так не считают». Но потом пришли миграционный кризис, теракты, экономические провалы, и соцсети ослабили страх. Каждый пользователь сетей увидел: «я не один». Политики-предприниматели схватили этот скрытый спрос. Как только первые такие партии вошли в парламенты, запретные темы стали нормой. Риторика чуть смягчилась, но содержание осталось.
 
Поэтому правый поворот – не угроза демократии, а ее расширение. Демократия начала лучше отражать реальные взгляды общества. Средний избиратель часто сочетает левые экономические взгляды (соцзащита, господдержка) с культурным консерватизмом. Раньше эта комбинация была вытеснена из публичного пространства. Теперь она нашла свое выражение.
 
Вопрос больше не в том, как «остановить популистов». Вопрос в том, готовы ли либеральные элиты признать, что их культурный консенсус – не универсален, и начать строить политику, которая учитывает не только интересы городских интеллектуалов, но и культурные интуиции большинства.

В компании объясняют отказ от дивидендов тем, что свободный денежный поток (FCF) ушел в минус ₽30,5 млрд, а EBITDA за год составила всего –0,16×, то есть компания фактически работает с убытком до вычета налогов. Падение ускорилось во второй половине 2025 г. В 4к выручка сократилась на 16% г/г, до ₽169,6 млрд, рентабельность по EBITDA упала до 14%, потеряв 9 п.п. И дальше крутое пике. По итогам 1к 2026 г. чистая прибыль по МСФО составила всего ₽57 млн – это в 370 раз меньше, чем ₽21,07 млрд, полученных за тот же период в 2025 г. Компания отмечает, что падение прибыли «естественным образом» снижает фискальную отдачу от одного из крупнейших металлургических активов страны.
 
Теперь понятно, почему налог на сверхприбыль заменили «взносы». Облагать нужно не конкретные компании, у которых как бы нет денег, а их владельцев – конечных бенефициаров. Кстати, у богатейшего в России Мордашева помимо «Северстали» есть и другие значимые активы: золотодобыча, машиностроение, розничная торговля, медицина, медиа и турбизнес. Просто по отдельности ренту в казну собирать неудобно.

Практически все компании отказались выплачивать дивиденды за прошлый год: ММК, Норникель, ФосАгро, ЮГК, ПИК, Самолет, М.Видео, АФК «Система» и др. Рентабельность падает, долги растут, а тут еще нужно отстегивать в «бюджет».

Вероятно, эта новость как-то связана с предыдущей о «добровольных пожертвованиях» крупного бизнеса в дефицитный бюджет РФ. Делиться надо!