❗️ Венедикт Ерофеев — иностранный агент

— Венька, признайся, что ты иностранный агент. Я же вижу.

Март 1957 года. Венедикту Ерофееву — восемнадцать лет. Его только что отчислили из МГУ (он почти исчез с занятий), а месяц назад 8 февраля его со скандалом выселили из общежития на Стромынке. Жить негде. Он только что устроился разнорабочим в «Ремстройтрест» Краснопресненского района и получил койку в общежитии. Там бывший золотой медалист таскает кирпичи, много пьет и еще больше читает.

В «Записках психопата» (это беллетризированный дневник-автофикшн) Ерофеев в эти дни постоянно записывает хор голосов из рабочего общежития. Один рабочий восхищается тем, как умно юноша рассуждает о политике. Другой поражается количеству выпитого им. Анна С. дает ему характеристику: «Темный человек… все у него поперек, все не так». Следом появляется Анна Бабенко с репликой про иностранного агента. А Владимир А. добавляет: «Тюрьмы ему не миновать».

Почему иностранный агент? Через два дня Ерофеев записывает большой разговор с той же Бабенко, и становится понятно, почему она называет его так.

Анне девятнадцать. Рабочий день близится к концу; она думает о новом платье и танцах. Ерофеев принимается экзаменовать ее: неужели вся жизнь должна состоять из работы, замужества, детей и тихой смерти без копейки в кармане? Сам он говорит, что при такой перспективе давно предпочел бы умереть.

Бабенко отвечает просто: ей хотя бы есть хочется. Чтобы заработать десять рублей, подсчитывает Ерофеев, надо за смену перетаскать почти 25 тонн кирпича. Хочешь не только хлеба, но еще одежды и нормальной еды — таскай втрое больше. И все это, замечает он, «в пределах законности».

Дальше он начинает раскручивать ее жалобу вверх по административной цепочке. Непосредственный начальник получает указания от следующего, тот — ещё от одного, пока виновным не оказывается само государство. Вы против Советской власти, спрашивает он? Вы не доверяете Ленину? Бабенко отвечает, что Ленину она доверяет «слишком». Ерофеев резюмирует: «Вы без ума от Никиты Хрущева — и тем не менее вам хочется кушать, видите ли!»

— Шпион… — отвечает Анна.

Государство уже отказалось повысить рабочим расценки. Остаётся вдохновляться тем, объясняет Ерофеев, что когда-нибудь счастливо заживут их потомки.

— А мне — срать на потомство, — говорит Бабенко.

Наконец, вы заговорили как пролетарка, радуется Веничка и предлагает Анне заняться проституцией у Белорусского вокзала.

— «О, кто бы ты ни был, прохожий, пади на грудь мою! Отумань разум мой! Исцелуй меня всю! „О, сжимай меня в страстных объятьях“! (Ведь не жрать же мне соевые бобы, в конце концов!) Раствори меня в себе, о прохожий! Я утопаю в… целуй меня! Еще! Еще! Один рубль! Два рубля! Три! Пачка маргарина! Полкило колбасы! Ах!»

Контекст. Отец Ерофеева получил в 1945 году пять лет лагерей по делу об «антисоветской агитации» (умер летом 1956 года). Старший брат Юрий получил пять лет в 1947 году за кражу хлеба. Сам Венедикт шесть лет провел в детском доме — квартира сгорела, дети болели цингой, мать без продуктовой карточки уехала в Москву на заработки, а старшая сестра сдала его в детдом.

• Читать «Записки психопата» (записи от 18 и 20 марта 1957 года)
• Поддержать автора в Бусти и Патреоне

💤 Девочка придумывает своего Телемаха. Дочь Чуковского каждый вечер с шести лет читала ему по 3-4 часа, чтобы тот уснул

1913 год, Куоккала. Шестилетняя Лида Чуковская каждый вечер читает отцу перед сном. Через два-три часа Корней Иванович наконец начинает ровно дышать.

Девочка гасит свечу, но замолкать нельзя: тишина будит. Поэтому она идет к в полной темноте и продолжает «Одиссею» по памяти (это мы знаем из ее воспоминаний):

«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос», — а потом невесть что, лишь бы соблюсти размер: «Тут Телемах застрелил наповал женихов богоравных…»

Что вообще происходит?

Будущий автор «Мойдодыра» страдал тяжелой бессонницей. После работы он не мог остановить мысли: в голове продолжали сочиняться статьи, начала, концовки и переходы. Бром, микстура Бехтерева, гипноз, физический труд не помогали. Помогал чужой голос.

Но голос должен был звучать правильно: монотонно, без излишней выразительности — и одновременно заинтересованно, чтобы чтец не заснул первым. В Куоккале Лида читала почти ежедневно с восьми до десяти или одиннадцати: «До хрипоты, до ряби в глазах».

Перед чтением шестилетняя девочка укутывает отца. Он капризно просит: «Спинушка и ноженьки!», брыкается, называет себя «бедным мальчиком». Она наставительно велит ему лежать смирно и угрожает уйти, если он будет разговаривать.

Лидия позднее сама нашла для этого точную формулу: «Я играла с ним в “дочки-матери”, причем распоряжалась я, а он меня слушался».

Утром Лида первой бежала узнавать: папа спал или не спал. Иногда он отвечал: она его усыпила, но он проснулся, как только она ушла.

Реакция девочки: «Значит, это я виновата! Надо было мне еще почитать! И час, и два».

Она следила за дыханием, намеренно называла время на полчаса меньше, чтобы отец не испугался, стояла за дверью и проверяла, не проснулся ли он. Иногда он притворялся спящим, испытывая, не бросит ли его дочь. Лидия заключает: «Он так боялся остаться один!»

Мать Лидии, Мария Борисовна, по словам дочери, она была «слишком нервозною женщиной», чтобы успокаивать мужа. Брат Коля не умел скрывать зевоту. А Лида «во имя его сна готова была хоть всю ночь напролет притворяться бодрой».

Чуковский одновременно превратил все это в грандиозный курс литературы. За четыре года дочь прочитала ему Гоголя, Марка Твена, Диккенса, Гюго, Некрасова, Лермонтова, «Калевалу», «Гайавату», Жуковского и «Одиссею». Как пишет Лидия, для него занятие было медицинским, для нее — литературно-педагогическим.

Но «курс» не кончился вместе с детством. В 1919 году Чуковский записал в дневнике: «Лида мне читает по вечерам, чтобы я уснул, — иногда 3, иногда 4 часа».

А 24 января 1926 года он описал гораздо более страшную сцену. Лидии уже восемнадцать. Однажды она отказывается читать: у неё в гостях Ирина, ей нужно принять ванну. Чуковский приходит в ярость: «Стал страшным голосом кричать на Лиду, ругал ее последними словами, швырнул в нее какую-то вещь».

Лидия молча надевает пальто и убегает. Ванна и встреча с подругой сорваны. Чуковскому становится стыдно, он плачет; жена долго упрекает его за «отвратительный характер».

Контекст. Однажды маленькая Лида поздоровалась с Репиным, не сняв перчатку. Отец сорвал ее с руки, бросил в снег и закричал:

«Ничтожество! Кому ты под нос суешь рукавицу? Ведь он этой самой рукой написал “Не ждали” и “Мусоргского”. Балда!»

Потом поднял перчатку и от злости стал колотить ею дочь по плечу. Самое поразительное — взрослая Лидия пишет, что благодарна ему за эту «несправедливо нанесенную обиду»: так он якобы научил ее преклоняться перед искусством.

В другой раз он на два-три часа выставил шестилетнюю дочь в коридор петербургской гостиницы и дважды запер дверь: ему нужно было переделать лекцию. Затем собирался оставить ее одну на ночь, предлагал скрыть это от матери и называл плачущего ребенка «глупой, надоедливой трусихой».

• Читать воспоминания о Чуковском
• Поддержать автора в Бусти и Патреоне

«В ответ на слёзы мне — “Колхозы”». Цветаева рассказывает о не-встрече с Пастернаком в Париже


В ноябре 2018 года на аукционе «Кристи» продали письмо Марины Цветаевой за 61,250 фунтов. Его скан полностью доступен здесь. Вторую страницу с увеличениями я приложил как иллюстрацию к этому посту.

Мы с вами уже разбирали, что принуждаемый быть первым поэтом СССР Пастернак летом 1935 года практически вынужденно посетил антифашистский слет литераторов в Париже. Посреди всей своей депрессии он встретился с Цветаевой. После долгих лет эмоционально насыщенной переписке получился пшик. «Невстреча», как назвала ее Цветаевой.

И Цветаева пишет письмо не Пастернаку, нет. А Николаю Тихонову, другому советскому поэту, который был в Париже и которого Цветаева видела впервые. Тихонов — советский литературный функционер без лишних рефлексий, в 1944 году он возглавит Союз писателей. Но для Цветаевой он тут почти интимный собеседник, которому она пришла пожаловаться.

Она так описывает разговор с Пастернаком, где он на вопрос Цветаевой, стоит ли ей возвращаться, немного невпопад обещает, что ей понравятся колхозы:

[МЦ]— Почему ты плачешь?
[БП] — Я не плачу, это глаза плачут.
— Если я сейчас не плачу, то п[отому].ч[то]. решил всячески удерживаться от истерии и неврастении. (Я так удивилась — что тут же перестала плакать.)
— Ты — полюбишь Колхозы!

…В ответ на слёзы мне — «Колхозы»,
В ответ на чувства мне — «Челюскин»!

Словом, Борис в мужественной роли Базарова, а я — тех старичков — кладбищенских.

А плакала я потому, что Борис, лучший лирический поэт нашего времени, на моих глазах предавал Лирику, называя всего себя и всё в себе — болезнью.

Письмо написано в старой орфографии. В посткриптуме Цветаева объясняет — это не политический жест, а скорее воспоминание детства. И красивая шпильке всей эмиграции:

А орѳографія — въ порядкѣ приверженности къ своему до-семилѣтію: послѣ 7 л. ничего не полюбила.

Большинство эмиграціи давно перешло на е.
Это ей не помогло.

• Лот на сайте «Кристис»
• Поддержать автора в Бусти и Патреоне

Друзья, привет!

У канала сейчас больше 12 тысяч подписчиков. Я правда очень рад, что все это задротство кому-то еще кроме меня интересно, но вместе с тем я хочу еще раз напомнить про донаты.

У канала сейчас 11 (одиннадцать) донатеров в Бусти и 8 (восемь) в Патреоне. Это 0,15 процента от всех подписчиков.

В среднем одному посту предшествуют недели чтения статей, материалов, книг, пдфкок и проч. Копания в архивах и языковых корпусах. Если вам кажется, что за это можно поддержать автора, если вам интересно все это читать, найдите сегодня минуту времени и подпишитесь. Можно на самую скромную сумму. Спасибо!

🎩 В 1844 году она воскресила Грушницкого и выбесила Николая I этой книгой (но по другой причине)

Кратко напомню. У Лермонтова Печорин вызвал Грушницкого на дуэль и убил его. Мы это знаем … со слов самого Печорина.

Через четыре года после «Героя нашего времени» одна женщина решилась оспорить это. В книге «Проделки на Кавказе» (1844) Екатерина Лачинова вывела вполне себе живого Грушницкого. И тот говорит: никакой дуэли и смерти не было — Печорин все это придумал, ведь он ненадежный рассказчик. Этакий радикальный фанфик с переписыванием канона.

Эту почти постмодернистскую игру придумала жена русского генерала, жившая на Кавказе (они были separated с мужем, много лет мучительно она пыталась получить развод — и нет). Лачинова хорошо знала военную среду и все ее грязные инсайды. Не романтический, а циничный и коррумпированный Кавказ.

Еще при жизни Леронтова Лачинова уже устроила другой скандал. В 1838 году она напечатала под именем Клеопатры Леонидовой повесть «Некоторые факты и мысли о мужьях и супружеском счастии». Это шокирующая своей риторикой переписка двух женщин, которые постепенно обнаруживают, что любой блестящий брак способен превратиться в ад измен, насилия и одиночества.

Для 1838 года повесть говорит почти невозможные вещи. Ревнивых мужей авторка предлагает выставлять у позорного столба. Европейский брак сравнивается с гаремом и рабством, а измена женщины объясняется равнодушием мужа, который буквально толкает ее в объятия любовника.

Забавно, что мы только недавно узнали, что именно она авторка книги.

Весной 1840 года в Тифлис приехала Анна Листер. Сегодня это героиня сериала Gentleman Jack (НВО) — «первая лесбиянка» XIX века. Она вела гигантский дневник, частично записанный шифром, и подробно описывала секс с женщинами и отношения с ними.

В апреля 1840 года Листер познакомилась с Лачиновой в Тифлисе (та покорила ее своим английским). Они пили чай, встречались в обществе, ходили в Сионский собор и на Мтацминду, к церкви Святого Давида и могиле Грибоедова. Лачинова рассказала англичанке о несчастливом браке, литературных занятиях и призналась, что публиковалась как Клеопатра Леонидова.

Пока Листер и Лачинова беседовали в Тифлисе, Лермонтов был в Петербурге под арестом и следствием после дуэли с Эрнестом де Барантом. Одновременно выходил «Герой нашего времени».

В сентябре Листер умрет в Кутаиси. В следующем году на дуэли погибнет Лермонтов.

Так что с ее книгой, где есть Грушницкий-то? В 1844 году Лачинова публикует «Проделки на Кавказе» под новым псевдонимом — Е. Хамар-Дабанов. Это не только и не столько фанфик по Лермонтову, это фактически анонимный телеграм-канал XIX века. Роман с ключом прочитывают все очень даже правильно. Жандармы изымут 900 книг из 1200 опубликованных, цензора накажут, за Лачиновой установят полицейский надзор.

• Читать «Проделки на Кавказе»
• Читать «Некоторые факты и мысли о мужьях и супружеском счастии»
• Как мы уже в 2020-х узнали, что Клеопатра Леонидова это Лачинова
• Поддержать автора в Бусти и Патреоне

🏔️ Новые монологи пишет тот, у кого старые плохие. Как Лермонтов занимался автокопипейстом!

В 1836 году без особых надежд на публикацию и тем более постановку Лермонтов дописывает пьесу «Два брата».

Юрий — идеалист, а его брат Александр — разочарованный циник. Они оба были влюблены в Веру, но та вышла замуж за князя Лиговского (восходит к Варваре Лопухиной, в которую был влюблен Лермонтов и которая вышла замуж за Николая Бахметева).

Вера перекочует в «Княгиню Лиговскую», где уже появится Григорий Печорин. Затем оба персонажа в переработанном виде переедут в «Героя нашего времени».

А вот реплики Веры из «Двух братьев» достаются Мери. Собеседник тоже меняется — не Александр, а Печорин. По сути Лермонтов, сильно не заморачиваясь, копирует сам у себя целую сцену.

Ключевой, на мой взгляд, измененный акцент такой.

Было: Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с судьбой и светом. Лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубину сердца… они там и умерли.

Стало: Моя бесцветная молодость протекла в борьбе с собой и светом; лучшие мои чувства, боясь насмешки, я хоронил в глубине сердца: они там и умерли.

Печорин уже борется с собой, а не с судьбой, как прото-Печорин, Александр.

• Прочитать про первую постановку «Двух братьев» в Мариинке в 1915 году
• Читать «Два брата». Если вам интересно поискать копипейст, открывайте сразу действие второе
• Подписаться на этот канал в Бусти и Патреоне (и поддержать автора)

⛵ «Утомительное однообразие и стукотня». К дискуссии про «Одиссею» подключается Иван Тургенев

В июне 1851 года Тургенев отвечает двадцатилетнему Константину Леонтьеву. Тот прислал литературной звезде несколько своих рукописей, в том числе поэму гекзаметром. Это побуждает Ивана Сергеевича пуститься вообще в обзор гекзаметров в русской поэзии:

…Гнедич в переводе «Илиады» часто весьма удачно изменял полную форму. Очень жаль, что Жуковский не понадеялся на свое уменье владеть стихом и всю «Одиссею» перевел полными гекзаметрами, что производит утомительное однообразие и стукотню. Конечно, оно легче, удобнее и, положим, даже правильнее — но, повторяю, лучше тогда совсем бросить этот размер. Только, разумеется, надобно умеючи вводить долгие слоги (правильнее, слоги с удареньем, потому что количественно долгих слогов в новейших языках нет — но мы для краткости будем их называть долгими).

То есть Тургенев считал, что русский гекзаметр не должен звучать как метроном. В древнегреческом стихе чередовались легкие и тяжелые стопы — строка то ускорялась, то замедлялась. Но в русском языке нет долгих и кратких слогов, как в греческом, поэтому этот эффект приходится передавать ударениями. Если все шесть стоп строить одинаково — «ТА-та-та, ТА-та-та», — возникает, по выражению Тургенева, «утомительное однообразие и стукотня».

Если станете под Нолана перечитывать (или читать) «Одиссею», можете сверить впечатления.

• Читать «Одиссею» в переводе Жуковского
• Читать «Одиссею» в переводе Вересаева
• Подписаться на Бусти и Патреон

🤔 «Меня, под влиянием Запада, страшно раздували». Пастернак благодарит Сталина за то, что он больше не поэт номер один в СССР. Что?

Как мы с вами вчера разобрали, в ноябре 1935 года Ахматова при помощи целой литературной сети и других вытаскивает своих родных на свободу (пусть и временно).

Пастернак тогда отправил короткую приписку на четыре строчки. «Однажды Вы упрекнули меня в безразличии к судьбе товарища», — написал он в ней, отсылая к телефонному звонку Сталина про Мандельштама.

Пастернак недоволен этим письмом. И спустя месяц он пишет снова Сталину: «Я сперва написал Вам по-своему, с отступлениями и многословно, повинуясь чему-то тайному, что помимо всем понятного и всеми разделяемого, привязывает меня к Вам. Но мне посоветовали сократить и упростить письмо, и я остался с ужасным чувством, будто послал Вам что-то не свое, чужое».

Он благодарит «за чудесное молниеносное освобождение родных Ахматовой». И отправляет вышедший том «Грузинских лириков» (он работал над переводами несколько лет): «Я давно мечтал поднести Вам какой-нибудь скромный плод моих трудов».

А вот дальше самый интересный кусок:

… В заключение горячо благодарю Вас за Ваши недавние слова о Маяковском. Они отвечают моим собственным чувствам, я люблю его и написал об этом целую книгу. Но и косвенно Ваши строки о нем отозвались на мне спасительно. Последнее время меня, под влиянием Запада, страшно раздували, придавали преувеличенное значение (я даже от этого заболел); во мне стали подозревать серьезную художественную силу.

Теперь, после того, как Вы поставили Маяковского на первое место, с меня это подозрение снято, и я с легким сердцем могу жить и работать по-прежнему, в скромной тишине, с неожиданностями и таинственностями, без которых я бы не любил жизни.

Именем этой таинственности
горячо Вас любящий и преданный Вам
Б. Пастернак

Около года Пастернак успел побыть на весьма неуютном для себя первом месте в пантеоне советских поэтов. В августе 1934 года на Первом съезде писателей главред «Известий», уже полуопальный, но еще влиятельный Николай Бухарин в своем докладе провозглашает: Пастернак — «один из замечательнейших мастеров стиха в наше время, не только нанизавший на нити своего творчества целую вереницу лирических жемчужин, но и давший ряд глубокой искренности революционных вещей». Месседж такой — просто клепать агитки уже недостаточно.

Самому Пастернаку все это не очень нравится. На том же съезде он говорит: «При огромном тепле, которым окружает нас народ и государство, слишком велика опасность стать социалистическим сановником. Подальше от этой ласки во имя ее прямых источников, во имя большой, и реальной, и плодотворной любви к родине и нынешним величайшим ее людям, на деловом и отягченном делами и заботами от них расстоянии. Каждый, кто этого не знает, превращается из волка в болонку».

Летом 1935 года Пастернака в качестве фронтмена советской поэзии шлют на антифашистский конгресс писателей в Париж, интересно, что его буквально выпихивают туда (хотя это даст возможность повидать Цветаеву и других). Сам он в глубокой депрессии («я даже от этого заболел» — это про это).

Наконец, 24 ноября 1935 года Лиля Брик жалуется Сталину — книги Маяковского не издали полностью, в продаже их нет, музей задерживают, переименования площади тоже.

Сталин пишет Ежову: «Очень прошу Вас обратить внимание на письмо Брик. Маяковский был и остается лучшим и талантливейшим поэтом нашей советской эпохи. Безразличие к его памяти и к его произведениям – преступление. Жалобы Брик, по-моему, правильны».

И эту внутреннюю резолюцию (фрагмент) публикуют в «Правде» 5 декабря 1935 года. К ней и отсылает Пастернак. Любопытно, что 5 декабря газета написала «лучшим, талантливым». А затем 17 декабр поправила свою же цитату Сталина на «талантливейшим».

Если вам интересно читать этот канал, поддержите его, пожалуйста, в Бусти и Патреоне. Вы можете подписаться на любую, самую маленькую сумму — это очень мотивирует и дальше вместе с вами вести литературные расследования!

📩 Ахматова написала письмо Сталину — и сына с гражданским мужем освободили. А как вообще можно было написать Сталину?

«В России нет закона. А — столб, а на столбе — корона», — 9 сентября Булгаков ставит точку в пьесе «Пушкин» — в ней Пушкин вообще не появляется, а вместо того мы видим, как его убивает атмосфера ненависти, слежки и произвола.

Эти строки читают Дубельт и Бенкендорф Николаю I. Стихи (кстати, реальная анонимная эпиграмма), по сюжету, нашли при обыске у студента.

В те же дни, в сентябре 1935 года, в ленинградском НКВД речь идет о других стихах другого студента — сына Ахматовой. В мае студент Борин, однокашник Льва Гумилева, идет доносить на Пунина, гражданского мужа Ахматовой, — тот по пьяни шутит про убийство Сталина. Проходит лето, берут самого Борина. Тот «раскалывается» на целую террористическую организацию — дескать, Гумилев-младший и бомбами грезил, и писал антисталинские стихи.

Стихи, кстати, так и не нашли при обыске, но НКВД все равно. 23 октября его и Пунина забирают. Ахматова раздавлена и едет в Москву.

Она ночует у молодой подруги. И на следующий день, 30 октября та ведет Анну Андреевну в кооперативный дом писателей на Фурманова (Нащокинский переулок). Ахматова идет к Булгаковым. Именно они могут помочь советом. Булгаков так написал письмо правительству в 1930 году, что ему перезвонил Сталин («может, мы и правда вам надоели?»)

31 октября Ахматову везут к Лидии Сейфуллиной, популярной официальной писательнице и, что важно, члену правления Союза писателей (с 1934 года). Сейфуллина звонит Поскребышеву. Тот заведовал Особым сектором ЦК и канцелярией Сталина. Практически вся предназначенная Сталину информация проходила через него.

Поскребышев велит быть назавтра к 10 утра прибыть к кремлевской комендатуре у Кутафьей башни. Спойлер: по сути он и положит письмо Ахматовой на стол Сталину.

Ахматова возвращается к Булгаковым и переписывает письмо еще раз. По совету Булгакова — от руки.

Глубокоуважаемый Иосиф Виссарионович,

зная Ваше внимательное отношение к культурным силам страны и, в частности, к писателям, я решаюсь обратиться к Вам с этим письмом.

23 октября в Ленинграде арестованы НКВД мой муж

Николай Николаевич Пунин (профессор Академии художеств) и мой сын

Лев Николаевич Гумилев (студент ЛГУ).

Иосиф Виссарионович, я не знаю, в чем их обвиняют, но даю Вам честное слово, что они ни фашисты, ни шпионы, ни участники контрреволюционных обществ.

Я живу в ССР с начала Революции, я никогда не хотела покинуть страну, с которой связана разумом и сердцем. Несмотря на то, что стихи мои не печатаются и отзывы критики доставляют мне много горьких минут, я не падала духом; в очень тяжелых моральных и материальных условиях я продолжала работать и уже напечатала одну работу о Пушкине, вторая печатается.

В Ленинграде я живу очень уединенно и часто подолгу болею. Арест двух единственно близких мне людей наносит мне такой удар, который я уже не могу перенести.

Я прошу Вас, Иосиф Виссарионович, вернуть мне мужа и сына, уверенная, что об этом никогда никто не пожалеет.
Анна Ахматова
1 ноября 1935

Ахматову везет к Кутафьей башне на собственной машине — роскошь! — Борис Пильняк. Она передаёт своё письмо. Пастернак также пишет Сталину — оба обращения датированы 1 ноября. Как именно было передано письмо Пастернака, мы точно не знаем. Глеб Морев реконструирует, что Поскрёбышев передал Сталину оба письма вместе, вероятно 2 ноября. Доказательств, что Сталин прочитал и письмо Пастернака, нет. Зато сохранилась его резолюция на машинописной копии письма Ахматовой:

Т. Ягода. Освободить из-под ареста и Пунина, и Гумилева и сообщить об исполнении.
И. Сталин.

3 ноября в 22:00 Пунина и Гумилева действительно освобождают.

Льва Гумилева снова арестуют в 1938, а затем в 1949 году. Пунина снова арестуют в 1949 году, он не вернется из лагерей. Мужа популярной официальной писательницы Сейфуллиной расстреляют в 1938 году. Жену Поскрёбышева расстреляют в 1941 году.

Подпишитесь на Бусти и Патреон и поддержите канал. Я буду вам очень признателен!

И еще один бонусный материал. Населенным пунктам без памятника Толстому в те же дни повезло меньше. В соседнем Шелковском районе той же осенью 1999 года федеральная авиация почти полностью уничтожила поселок Рунное (Коги) — погибли три женщины и двое детей.

2 сентября 1999 года в 17:15 два российских штурмовика Су-25 атаковали Рунное. Это было небольшое ногайское поселение из тридцати домов на севере равнинной Чечни, рядом с границей Дагестана.

Как следует из материалов ЕСПЧ (а Россия проиграла в 2011 году), самолеты сделали четыре захода на поселок. Погибли пять человек: три женщины и два мальчика — восьми и двух лет. Все дома были уничтожены или серьезно повреждены. Выжившие пешком бежали в дагестанское село Кумли. Позднее федеральные военнослужащие разобрали руины построек.

Российское правительство признало, что удар нанесли федеральные Су-25 и что именно он привел к гибели жителей. При этом власти утверждали, что получили сведения о базе боевиков и наносили «точечный» удар. Подтверждений присутствия вооруженных формирований в ЕСПЧ представлено не было.

Россия тогда еще исполняла решения ЕСПЧ и выплатила 1,5 млн евро компенсаций.

Вообще очень много материала и все катастрофически не влезает в формат телеграмного поста. Например, в той же Старогладской Толстой в декабре 1853 года формулирует правила жизни:

• Запоминать и записывать все полезные сведения и мысли.
• Не начинать ни нового чтения, ни нового сочинения, не окончив старого. Исключая Р[оман] Р[усского] П[омещика].
• Стараться делать движение как можно регулярнее.
• Не составляй себе мнения о человеке до тех пор, пока твой первый взгляд не изменится.
• Поступки людей объясняй не своими чувствами, а теми, которые ты в них предполагаешь.
• Не гадай.
• Дурно ли, хорошо — всегда работать.
• Вставать рано — до солнца.
• По субботам пересматривать все сделанное в продолжение недели.
• Писать всегда и все четко и ясно.
• Быть воздержным в питье и пище.
• Не давать и не занимать денег.
• Начатое, даже дурное дело не оставлять, не окончив.
• С утра определять занятия на день и стараться исполнять их.
• Не верить мыслям, родившимся в споре.
• Жить всегда одному.
• Не повторять чужих мыслей.
• Не брать карт в руки.
• Стараться сделать приятною жизнь людей, связанных со мною.
• Избегать блядей и пьяниц.
• Записывать приход и расход.
• Верить первому побуждению.
• Каждый день перечитывать все правила.
• Каждый месяц из дневника выписывать правила.

🤯 Как чеченцы спасли музей Льва Толстого в 1999 году от … обстрелов российской армии

Осень 1999 года. Федералы после авианалетов перешли в наступление и идут по равнинной части Чечни. Из станицы Старогладовской, которую еще не взяли, но регулярно обстреливают, на машине выезжает странная делегация. Школьная учительница местной школы, старейшина, глава администрации, директор совхоза и директор … музея Льва Толстого Хусейн Загибов. Они доезжают до ближайшего блок-поста и просят отвести к начальству (мы все это знаем из рассказа сына Загибова «Российской газете» в 2013 году).

«Как я сюда попал? Не знаю. Зачем? Тоже», — пишет Лев Толстой в 1851 году в этой самой Старогладовской. Его старая жизнь скучна и полна карточных долгов, и он едет за братом на Кавказ. Живет сначала странным туристом на войне. Только потом поедет в Тифлис сдавать экзамен и зачисляться на службу — и только к 1854 году станет офицером и поедет в Севастополь писать те самые рассказы.

А пока он играет в карты и упрашивает иногда взять его «на дело», чтобы что-то почувствовать (он дословно пишет в дневнике — была перестрелка, были «ощущения»). В лагере есть 19-летний чеченец Садо — переводчик, тот не умеет читать и писать, но любить играть в карты. Офицеры постоянно обманывают бедного Садо, и Толстой вступается за парня. В итоге оба становятся «кунаками». Садо дарит шашку, а Толстой — часы. Садо отыгрывает карточные долги Толстого на 500 рублей и рвет вексели. А во время боя Садо отдает Толстому хорошего коня, себе оставляя тихохода.

В 1914 году, перед первой мировой, жители Старогладовской на сходе решат дать местному училищу имя Толстого. В 1965 году в этом же здании — школа. В ней откроют краеведческий музей. В 1978 году во дворе поставят памятник Льву Толстому. В 1985 года музеем Толстого руководил Хусейн Загибов.

Первая чеченская. Загибов с сыновьями ночует в музее, чтобы его не разграбили, — без света и тепла. Зарплату ему не платили с 1997 года, он продолжал работать в музее все равно.

Возвращаемся в 1999 год.

Делегация из села, в том числе Загибов, пришла к российским военным. И попросила не бомбить станицу, потому что в ней только мирные жители. И вообще они угрожают музею Толстого. Российские военные не поверили. И поехали с Загибовым в Старогладовскую. Осмотрели музей и памятник, после чего действительно перестали обстреливать.

А теперь плот-твист. Это был 9-й танковый батальон, 131-й отдельная мотострелковая бригада. А комбригом у них был Владимир Зарудницкий, сейчас он начальник академии Генштаба. Недавно он написал заметку, в которой обещал большую войну России и Европы.

Подпишитесь на Бусти и Патреон и поддержите канал. Я буду вам очень признателен!

🤔 Опа! Иван Тургенев пойман с поличным. Заказал «рекламу» своему другу — немецкому критику, а затем вставил ее же статью про то, что иностранцы, мол, правильно поняли «Отцы и дети», а российская молодежь — нет

В июне 1869 года Тургенев в Баден-Бадене пишет заметку на тему буквально, что хотел сказать автор — «По поводу “Отцов и детей”» (для предисловия будущего собрания сочинений). Это максимально забавный текст, в котором Иван Сергеевич, ссылаясь даже на свои дневники, пытается объяснить, как надо ПРАВИЛЬНО понимать Базарова и вообще сам роман, потому что … «господа критики, вообще, не совсем верно представляют себе то, что происходит в душе автора».

В целом все это напоминает современный жанр «звезда почитала хейтеров в интернете»: «У меня, по поводу “Отцов и Детей”, составилась довольно любопытная коллекция писем и прочих документов. Сопоставление их не лишено некоторого интереса. В то время, как одни обвиняют меня в оскорблении молодого поколения, в отсталости, в мракобесии, извещают меня, что с “хохотом презрения сжигают мои фотографические карточки”, — другие, напротив, с негодованием упрекают меня в низкопоклонстве перед самым этим молодым поколением».

Но нас с вами здесь интересует скромный комментарий под цифрой 5. Там Тургенев любопытно обобщает: Иностранцы никак не могут понять беспощадных обвинений, возводимых на меня за Базарова. «Отцы и Дети» были переведены несколько раз на немецкий язык; вот что пишет один критик, разбирая последний перевод, появившийся в Риге — «цитата критика».

А теперь следите за руками.

3 июня 1869 года Тургенев пишет своему немецкому другу господину Пичу и «клянчит рекламу» (это цитата): «Пусть одна из [рецензий] будет сдержанной и строгой — но выразите в ней Ваше недоумение и удивление по поводу того, что молодое русское поколение восприняло образ Базарова как обидную карикатуру, как клеветнический памфлет. Больше того, укажите на то, что я задумал этого молодца даже чересчур героически идеализированным (так оно и есть) и что у русской молодежи слишком чувствительная кожа. Из-за Базарова забросали меня таким количеством грязи и гадостей (и продолжают забрасывать)».

И добавляет: Если Вы пожелаете исполнить мою просьбу, то сделайте это поскорее, чтобы перевод наиболее важных мест этой рецензии я мог добавить к моим литературным воспоминаниям, которые должны скоро выйти

Пич работает быстро. Уже 10 июня заметка выходит в немецкой газете Vossische Zeitung (закрыта в 1934 году нацистами) под названием Kunst, Wissenschaft und Literatur. Väter und Söhne von Iwan Turgenjew.

Критик старательно отрабатывает ТЗ: «Непредвзятому... читателю остаётся совершенно непостижимым, как именно радикальная молодежь России могла до такой степени распалиться яростью против этого духовного представителя своего же направления (Базарова), своих убеждений и стремлений — каким его изобразил Т[ургенев], — что фактически объявила писателя вне закона и осыпала его всяческой бранью. Можно было бы, напротив, ожидать, что всякий современный радикал с радостным удовлетворением узнает в столь гордой фигуре, обладающей такой мощью характера, такой полной свободой от всего мелкого, тривиального, гнилого и лживого, — типический портрет самого себя и своих единомышленников».

Вот такая вот незамысловатая медиаманипуляция — сейчас подобным образом любит условная «Раша Тудей» писать заметки «На Западе восхитились чем-то российским…»

Чтобы мы с вами вывели на чистую воду всех, подпишитесь на Бусти и Патреон и поддержите канал. Я буду вам очень признателен!

Страх и ненависть в Дижоне. Как Тургенев и Толстой устроили бро-трип и кринжанули с местной оперы про Россию

I. Воздух для пузыря

Представьте, вечер 10 марта 1857 года. Город Дижон. Вы пришли в гранд-театр на модную оперу-блокбастер «Звезда Севера» (L'Étoile du Nord). Пробираетесь по ряду красных кресел и слышите двое мужчин говорят по-русски — одному под сорок и он проседью уже (это Тургенев), второму 28 и у него дерзкие усы и бородка (это Лев Толстой).

Всю оперу они будут шушукаться — кринжевать и фейспалмить.

И это не случайно. Под Крымскую войну дуэт Мейербера (музыка) и Скриба (либретто) взял старую заготовку про прусского короля Фридриха и «натянул» сюжет на Петра Первого и Марту Скавронскую (Екатерину Первую). Поделка была настолько быстрой и ленивой, что Петру даже оставили флейту (на ней реально играл Фридрих).

Чтобы оценить уровень постановки просто представьте реальную сцену — выходят калмыки, татары, финны, казаки и начинают хором петь: «Дети Украины, сыновья пустыни». А потом Петр I излечивает возлюбленную от безумия игрой на дудочке.

Тургенев запишет Анненкову в тот же день: «Посмотрели бы вы на русских солдат, с киверами, вроде мучных совков, на казаков, на мужиков — и как это всё поет!»

Как они вообще там оказались?

С 9 по 14 марта Толстой (у него был первый тур по загранице и он приехал во Францию) рванул с Тургеневым в «бро-трип» в Дижон. Тургенева мучил «пузырь» и ему посоветовали сменить воздух.

Они ехали туда и обратно на поезде, дорогой играли в шахматы (вот тоже интересная сценка — ошибиться и зайти в такое купе).

В Дижоне они гуляли, пили-ели, смотрели церкви, но большую часть времени сидели в ледяной комнате в отеле — не «у камина, а в камине» и писали. Устроили этакий all-stars коворкинг. Тургенев мучительно дописывал «Поездку в Полесье», а Толстой писал «Пропащего» (позже вышел как «Альберт»).

В конце поездки они разругались (Тургенев холодно отреагировал на «Пропащего»). А Толстой записал в дневник: «Тургенев ни во что не верит, вот его беда, не любит, а любит любить»

II. Шутка для Улисса

Французам уровень кринжа и клюквы в опере «Звезда Севера» был недостаточен, видимо, поэтому вскоре вышла пародия на оперу, которая тоже шла с успехом — «Ткани Севера» (Les Toiles du Nord = L'Étoile du Nord).

Этот каламбур уже в XX веке пригодился при переводе «Улисса» Джойса на французский.

В оригинале в эпизоде «Эол» Ленехан задает загадку:

— What opera is like a railway line?
— The Rose of Castile. See the wheeze? Rows of cast steel. Gee!

А французы читают про звезды и полотна севера в этом месте (правда, это убивает отсылку к испанскому происхождению Молли Блум).

III. Таблички

Я себе пометил сходить и посмотреть дома, на которых висят памятные таблички:

• в Дижоне офисное здание по адресу 9, rue de la Liberté (там был отель-коворкинг Толстого-Тургенева)
• в Париже — 206 rue de Rivoli — там жил Толстой в Париже (это супер-центр у садов Тюильри)

Чтобы я доехал до Дижона, подпишитесь на Бусти и Патреон и поддержите канал. Я буду вам очень признателен!