Ну а вообще, возвращаясь к Зюганову и его многолетней героической борьбе с капитализмом, я бы сказал, что весь его политический путь, увенчавшийся алармизмом недельной давности по поводу “можем повторить” “нельзя повторять 1917 год”, есть не предательство марксизма-ленинизма, как об этом думают некоторые юнцы с пламенными сердцами, а даже наоборот, грамотная адаптация бессмертного учения Маркса/Энгельса/Ленина к реалиям Российской Федерации XXI века.

Ты чё несёшь, пес? - спросит меня иной читатель ультрареволюционных взглядов. А вот чего, сейчас объясню.

Оглядываясь на историю XX века, можно увидеть, что в процессе реальной политической борьбы за реальную политическую власть коммунистическое движение в странах более-менее развитых перешло от буйных угроз в адрес буржуазии к весьма и весьма миролюбивой политике сотрудничества ради защиты национального суверенитета, развития индустриального производства и построения некоей особой формы демократии - прогрессивной, новой, народной, суверенной, направляемой; в разных странах эта форма носила разные наименования.

Почему так? 

Как это ни покажется грустным, но романтичная подпольная борьба, лесная, горная или городская партизанщина, радикальные акции, лозунги и попытки соорганизовать рабочий класс на “штурм небес” в большинстве случаев были не просто неэффективны, но и прямо подрывали и так не слишком многочисленные коммунистические силы. В качестве яркой и одной из первых иллюстрации этого можно привести пример попытки коммунистического путча в Германии в марте 1921 года: в результате спровоцированной деятелями Коминтерна безумной “мартовской акции” КПГ не просто громко проиграла, но и надолго утратила своё политическое влияние. А количество самих коммунистов в следующие месяцы сократилось с 500 до 100 тысяч человек - люди банально разбегались в ужасе от того, что они сами же и натворили по наущению московских специалистов по революциям.

Если кто думает, что это отдельная неудача, то спешу парировать - отнюдь нет. Абсолютно все мероприятия коммунистов в раннюю эпоху революционного и романтического радикализма закончились одинаково. Сентябрьское восстание в Болгарии в 1923, “германский октябрь” в том же году, таллинский путч 1 декабря 1924, восстание в Сальвадоре 1932 (первое восстание в Латинской Америке под руководством коммунистов), оборонительное восстание в Австрии 1934, восстание в Бразилии в ноябре 1935: везде военные поражения имели своим продолжением погром коммунистических сил, которые затем тяжело и долго восстанавливались.

И как бы неудивительно, что в Москве (центре международного коммунистического движения) к середине 30-х просто перестали верить в эффективность подобных мер завоевания власти, которые раз за разом терпели громкий крах. Зайдя, - если можно так выразиться, - на новый круг истории, которая, как известно, склонна к повторению (ибо Энгельс в 1895 году в введении к работе Маркса “Классовая борьба во Франции” уже высказывал мысль о том, что, в силу многих технических причин, после 1848 года городские восстания потеряли свою былую эффективность и условия для победы таких мероприятий стали куда менее благоприятными).

К московскому неверию в радикальный путь революции присовокуплялась и геополитика, поскольку к концу 30-х годов СССР был уже глубоко вовлечен в пучину большой международной политики и в общем неуправляемая дестабилизация этой системы за счет радикальных и сомнительных инициатив отдельных товарищей отнюдь не содействовала защите стратегических интересов Советского Союза.