Давно не писал, потому что тяжелейшим образом приболел, но по мере восстановления организма страсть к графомании тоже возрождается. Поэтому чирикну заметку по поводу одного ушедшего инфоповода.

Видал я неделю назад как начали распекать Зюганова, который с парламентской трибуны призывал не допустить повторения 1917 года. Ох как завелись оставшиеся в сети немногочисленные коммунисты, ну и многие некоммунисты успели позубоскалить в сторону Геннадия Андреевича. Дескать, предал Гена большевистское наследие, ренегат.

Меж тем, т.н. “катастрофизм”, - т.е. восприятие революции как социально-экономической катастрофы, которой следует избегать, - являлось первейшим обвинением молодых большевиков в сторону мощной европейской социал-демократии, которая не захотела после Первой Мировой Войны идти путями свержения капитализма по русскому образцу.

Связано это обвинение было прежде всего с деятельностью немецкой социал-демократии, которую Москва обвинила в предательстве революции 1918-19 гг.  Якобы, немецкие вожди оказались трусами и оппортунистами, такими же сморкачами как и Зюганов, не желающими выскакивать из зоны комфорта на “штурм неба”. 

Однако же, если слегка сместить угол зрения, то “предательство” немецкого рабочего класса (а не только его вождей) станет вполне понятным. 

Немцы более-менее видели то, к чему привела революция в России. И пугала их не столько гражданская война, сколько накрывшая нашу страну дестабилизация производства и государства. Связанный с ленинской земельной реформой зерновой кризис, нарушение снабжения городов (из-за чего уже в мае 1918 большевики начали “вооруженную борьбу за хлеб” против освобожденного ими же крестьянства), остановка фабрик и заводов, тотальная разруха - обо всем этом в Германии было хорошо известно. 

Но. Если в России численность промышленного пролетариата не превышала 5-7% и значительная его часть, столкнувшись с острым экономическим кризисом, просто свалила в деревню (о запустении городов и  промышленных центров в 18-21 гг. написано немало), переждав эпоху перемен на собственных огородах (или в рядах снабжающейся за счет продразверстки Красной Армии), то в Германии ситуация была иной. 

Германия была передовой индустриальной державой, уступающей разве что США, а немецкий рабочий класс составлял более 30% населения и важно, что этот рабочий класс уже не был связан с селом. Это были работяги во втором-третьем поколении, которым в случае распада общественных и государственных служб жизнеобеспечения просто некуда было отступать. Вполне логично, что эта публика довольно скептически смотрела на перспективу раздувания революционного пожара в Германии, в огне которого она же и должна была сгореть в первую очередь. Поэтому хардкор “старых” городских рабочих с вниманием прислушивался к вождям правой и левой (“независимой”) социал-демократии, призывавшим к сохранению спокойствия, к недопущению хаоса, войны и катастрофы по русскому образцу.

Германия в этом плане стала первым примером опровержения аксиомы Маркса/Энгельса о том, что пролетарские революции должны происходить прежде всего в наиболее индустриально развитых странах. Произошло ровно наоборот: высокий уровень промышленной организации, высокий уровень урбанизации и вовлечения масс в крупное индустриальное производство, высокий уровень зависимости населения от функционирования развитых государственных служб стали факторами, которые предотвратили углубление революции. Немецкая революция ограничилась борьбой за парламентскую демократизацию, а подавляющее большинство немецкого пролетариата идею политической “власти советов” (и уж тем более - диктатуры крохотной революционной партии меньшинства) вообще не поддерживало. Не потому, что немецким простакам так посоветовали коварные Бернштейн с Каутским, а потому, что сами эти рабочие примерно понимали, - глядя на далекую Россию, - каким итогом лично для них окончится “беспощадное разрушение машины буржуазного государства”. Страх перед неизбежно следующей за этим тотальной социально-экономической катастрофой оказался для "старого" городского пролетариата сильнее очень смутной социалистической