На прошлой неделе увидел у Альбины Галлямовой пост о публикации в журнале Dædalus, посвященной «индигенным наукам» незападных этносов и их угнетенному положению относительно «западной науки». Пожалуй, вот этот фрагмент мне показался самым важным:

Их [авторов] центральная мысль такая: «западная наука» часто представляет себя как единственную настоящую Науку — универсальную, нейтральную, свободную от культуры и ценностей. Но авторы считают это мифом. Именно здесь появляется понятие Western epistemic supremacy — «западное эпистемическое превосходство» — скрытая структура власти: «западная наука присваивает себе право решать, что вообще считается знанием, что считается доказательством, что считается рациональностью, что считается объективностью». Всё остальное при таком подходе оказывается либо «мифом», либо «верованием», либо «локальной культурой», либо «сырым материалом», который ещё должна подтвердить «настоящая наука». То есть «индигенные знания» часто признаются не как знание, а как гипотеза, ожидающая «западной валидации».

Авторы прямо не предлагают заменить физику мифологией, а биологию фольклором, они утверждают: «западная наука» не должна обладать монополией на определение того, что считается знанием. Таким образом эта статья продолжает большую академическую линию «woke» в широком смысле, опирающеюся на: деколониальную теорию, индигенные исследования, критическую расовую теорию, феминистскую эпистемологию, исследования эпистемической несправедливости, standpoint theory и конечно же STS — Science and Technology Studies.

Здесь я не могу не вспомнить дебаты о позитивизме (Positivismusstreit) между Карлом Поппером и мыслителями Франкфуртской школы (прежде всего, Теодором Адорно), чтобы поделиться своим взглядом на то, чем меня напрягает весь этот интерпретивистский подход.

Для начала ОЧЕНЬ упрощенно объясню позиции сторон.

Карл Поппер был сторонником критического реализма. Он верил в возможность объективного изучения мира, в том числе социального. Для него наука заключалась в постоянном поиске объективной истины через выдвижение гипотез и попытки их опровергнуть (фальсифицировать). Однако Поппер признавал ограниченность научного знания и возможностей человека полностью и всесторонне исследовать мир вокруг себя — опять же, очень упрощая, этим он отличался от позитивистов.

Напротив, интерпретивистский подход к науке предполагает, что социальный мир существует лишь в головах людей (социально сконструирован) и не может изучаться объективно. Сторонники критической теории, разработанной авторами Франкфуртской школы, ищут в любых социальных отношениях (в том числе, в науке) иерархии и инструменты угнетения. Для них функция науки заключается в постоянной критике и эмансипации общества.

Первый критиковал вторых за отказ от поиска объективной истины, намеренное усложнение языка и утопический радикализм. Вторые первого — за веру в существование объективной, свободной от ценностей науки, и позитивизм: Адорно считал позитивистами всех, кто пытался применять методы естественных наук для изучения социального мира, хотя сам Поппер являлся одним из главных критиков позитивистского подхода.

Теперь вернусь к своему взгляду на этот вопрос — тут я скорее следую за Поппером. На мой взгляд, главная опасность критической теории — это ее тотальный релятивизм. Она принципиально неопровергаема, с ней невозможно спорить — любой аргумент, основанный на эмпирическом опыте, будет отвергнут и подвержен «критической» оценке: объявлен необъективным, воспроизводящим властные отношения и поддерживающим доминирующий дискурс. В качестве более ценной точки зрения будет взят взгляд угнетенной стороны (та самая standpoint theory) — правда, понять, кто является угнетенным, а кто нет, тоже невозможно, поскольку на предыдущем этапе мы уже отказались от объективности: то есть это вопрос нашего субъективного восприятия.

Мне кажется, что тотальный релятивизм обнуляет смысл любой рациональной дискуссии и превращает академические споры в бесконечную идеологизированную войну всех против всех.