Кстати, зарплаты давно уже не очень поспевают за ценами на еду (понятно, есть колебания цен на сезонные овощи фрукты; есть «набор калорий», цены на который действительно «держат»; есть картошка, которая могла бы стоить дороже чем стоит, но, к счастью, нет) – но в целом, на продукты мы тратим много.
Так вот, вспомнилось.

Помните решение о «продовольственном эмбарго», принятом в августе 2014 года, запрете поставки продовольствия из стран ЕС, США и др? Это интересная история, не столько с точки зрения оценки прямых потерь или выгод, сколько тем, что она обнажает логику стратегического планирования РФ-правительства. Продовольствие — товар с крайне низкой краткосрочной эластичностью спроса (и высокой долгосрочной эластичностью предложения). Мгновенно отказаться от еды невозможно — любой перебой в поставках немедленно бьёт по ценам и ассортименту. Именно это и произошло в 2014–2015 годах.
Цифры, зафиксировавшие этот шок, хорошо известны. Только за первые три с половиной месяца действия эмбарго - с 7 августа по 25 ноября 2014 года — дополнительные расходы российских потребителей на продовольствие, попавшее под запрет, составили 44,7 млрд рублей, а за год, по той же оценке, могли достичь 147,3 млрд рублей. За два года цены на продовольствие выросли почти на треть, причём, по оценкам самого Минэкономразвития, примерно половину этого роста можно было объяснить именно ограничениями на импорт. По оценкам экономистов РАНХиГС, средний прирост годовой инфляции за счёт введения эмбарго составил 3,1 процентного пункта.
Одновременно сжался ассортимент: доля импортных продуктов на прилавках сократилась с 36% в 2013 году до 23% к 2016-му, а общий объём зарубежных закупок продовольствия упал почти вдвое. Общий импорт продовольствия в Россию упал с 43,2 млрд долларов в 2013 году до 23,5 млрд в 2016-м.

Но, мы помним, что продовольствие – товара с высокой долгосрочной эластичностью предложения, и, действительно, «вдолгую» предложение подстроилось: ресурсы перетекли в РФ-производство, нашлись новые внешние партнёры, и физический дефицит исчез. По оценке Минсельхоза, за три года действия эмбарго рост сельхозпроизводства достиг 11%, а поддержка АПК из федерального бюджета выросла на 27% — со 190 млрд рублей в 2014 году до 242 млрд в 2017-м.

Но ценовая премия — плата за разрыв привычных цепочек поставок — осталась навсегда. По данным РАНХиГС и Центра экономических и финансовых исследований и разработок, даже пять лет спустя после введения эмбарго российские потребители тратили «дополнительных» 445 млрд рублей — в среднем по 3 тыс. рублей на каждого жителя страны, причём 84% этой суммы было перераспределено в пользу производителей. В ряде сегментов — рыба, сыры, переработанное мясо — импортозамещение так и не привело к снижению цен.

РФ правительство, вводя продовольственное эмбарго, не могло не понимать описанной выше логики. Более того, оно действовало вопреки очевидным краткосрочным издержкам: отказ от европейского продовольствия гарантированно разгонял инфляцию, снижал качество потребления и создавал напряжение в торговых сетях. И если бы «конфликт с Западом» рассматривался как временное недоразумение, такой шаг был бы иррационален. Но он приобретает строгую внутреннюю логику в том случае, если горизонт планирования измеряется не месяцами, а десятилетиями.
Запрет на импорт продовольствия из стран, с которыми вы предполагаете серьезный конфликт в обозримом будущем — это классическая страховка от риска прекращения поставок в момент острого кризиса. Иными словами, правительство дало понять, что ориентировано на длительную конфронтацию и готово платить за это сегодня, чтобы обезопасить себя завтра. Продовольственное эмбарго 2014 года — не изолированный эпизод, а ранний индикатор того, что РФ-элиты вдолгую и методично выстраивали систему, рассчитанную на перманентное противостояние.