Здесь все очень просто. Если цифровизация и модернизация как таковые - это масштабный, комплексный процесс, то суверенная модернизация и цифровизация - это создание искусственных ограничений в доступе к инновациям, в первую очередь с точки зрения сословного или ведомственного признака. Ярким примером является нагнетание истерии по поводу использования искусственного интеллекта в различных сферах жизни. К примеру старательно подсвечивается, что для разработки операции в Иране американцы привлекали ИИ (как будто конечно решение о воплощении ее в жизнь принимал не человек), а также то, что использование ИИ, якобы, негативно влияет на умственные способности учащихся (напомним, что луддиты прежнего времени во всех бедах точно так же обвиняли компьютеры и даже калькуляторы). При этом обработка больших данных для установления контроля в сфере налогообложения, применение ИИ маркировки литературных произведений и работы с общественным мнением совершенно тревоги в официальном нарративе не вызывает, несмотря на не мньшее количество издержек. В этом и проявляется суверенная модернизация: технологии, они для чего нужно технологии, и когда надо технологии. В интернет ты будешь ходить по белым спискам, зато для анализа твоих транзакций по карте будет привлчена целая компьютерная программа. Разумеется, такого граждане не заказывали и не могут одобрять. Логично, что между цифровым концлагерем, где от Большого Брата не может ускользнуть никто и цифровой деградацией, которая все же оставляет пространство для маневра, они выберут архаичный вектор. И вот именно борьба этих противоположно направленных векторов и будет ключевым фактором, формирующим наше будущее в обозримой перспективе.

В конечном счете, оно, вероятно, будет очень похоже на то, какое описал Виктор Пелевин в своей вселенной Transhumanism.ink. В первой книге цикла автор рисует антиутопическую картину будущего, где технологический прогресс причудливо сочетается с архаизацией общества. Вместо высокотехнологичного рая — мир, в котором по улицам ездят не электромобили, а повозки с чипированными лошадьми, и труд выполняют бионические крестьяне - лишённые воли и превращённые в подобие живых механизмов. Быт обывателя тоже полон контрастов: ошейник‑кукуха передает чипу в голове и формирует социальный индекс, виртуальные интерфейсы соседствуют с ручными инструментами, а цифровая идентичность существует параллельно с феодальными отношениями. Люди смогли решить проблему смертности и научились отделять мозг от тела и помещать его в банку. Там он может жить вечно или пока не закончатся деньги на обслуживание, поэтому технология, как водится, доступна лишь самым богатым.

Пелевин показывает, как технологии, призванные облегчить жизнь, становятся инструментом контроля и расслоения: доступ к продвинутым решениям и даже к вечной жизни сознания в цифровых симуляциях получают лишь избранные, тогда как большинство довольствуется суррогатами и обрубками прежних достижений. Это и есть та самая «суверенная модернизация» в художественной форме — прогресс, который идёт не вширь, а вглубь привилегированных групп, оставляя остальных в зоне технологической полужизни.

Интересно, что смена тематики в творчестве Пелевина — от тонких социальных метафор к жёсткой киберпанковой эстетике — поначалу оттолкнула часть аудитории. Читатели, привыкшие к многослойным аллюзиям на реальность нулевых, не сразу распознали в новых книгах столь же точные диагнозы современности. Но время показало: писатель не утратил провидческого дара, просто его оптика сместилась в сторону более явных, хотя на момент публикации почти гротескных образов. Сегодня его вселенная кажется не фантазией, а предупреждением — набором сценариев, которые мы уже начинаем проживать, пусть пока и в усечённом виде.

@matter_of_chance