Дорожный рабочий

Наша смена выезжала к десяти вечера, когда город начинал пустеть. Машин становилось меньше, окна домов — темнее.

Замена асфальта в сжатые ночные сроки. Самое шумное и масштабное зрелище для случайного наблюдателя. Если говорить языком документов — фрезерование существующего асфальтобетонного покрытия с последующим устройством нового верхнего слоя. Но на деле всё выглядело проще и жёстче: ночью дорогу сдирали и укладывали заново, пока город спал.

После того как выставляли знаки, перекрывали полосы, размечали карты ремонта и всё очищали, приходила фреза — огромная машина с ревущим барабаном. Она с грохотом вгрызалась в асфальт, снимая и измельчая поврежденный слой полотна. Асфальтовая крошка летела прямиком в самосвалы, но, несмотря на импортную технику и все инженерные достижения в области холодного фрезерования, пыль все равно стояла столбом, оседала на ресницах и зубах.

Я работал дальше, на асфальтоукладчике. Обычно наша бригада шла в паре сотен метров за фрезой, и мы видели лишь ее поворотный конвейер, снующие туда-сюда самосвалы, пылесосы и гудронатор. Они готовили для нас полотно. И если у них было пыльно, то у нас — жарко!

Наша машина огромная, шумная, раскалённая. Когда стоишь возле бункера, кажется, будто лицо держат над открытой печью. Летом температура возле укладчика доходила до такого состояния, что ботинки становились мягкими от жара. Пот стекал по спине ручьями, а вода в бутылке через час была тёплой, как чай. Идеальное место для похудения. Условия почти как в сауне, если не считать вредные испарения, шум и вибрации.

Джамшед — оператор укладчика. Спокойный мужик сорока восьми лет. Однажды я узнал, что у него два высших образования — педагогическое и юридическое. Новички летом изнемогали от жары, а он смеялся над ними и всё шутил, мол, приезжайте к нам в Худжанд летом на акклиматизацию, у нас там еще жарче!

Ночью асфальт всегда пахнет сильнее.

Я стоял на боковой площадке укладчика, держась одной рукой за горячий поручень. Под ногами дрожала выглаживающая плита, шнеки тяжело перекатывали чёрную массу, и вся машина медленно ползла вперёд сквозь пар, жару и белый свет фонарей.

Я смотрел на шов. Шов был главным. Нужно было следить, как ложится смесь, как тянется край, как блестит свежий асфальт после плиты.

Всё двигалось без остановки: фреза где-то впереди грызла дорогу, вакуумник вылизывал пыль, гудронатор распылял эмульсию, и наш укладчик тянул длинную ровную карту. Сзади подбирались катки — большие и нетерпеливые, они дожимали полотно. Когда включалась вибрация, дрожь проходила через весь свежий слой до самой плиты. Ноги начинали чувствовать дорогу, будто она была живой. Солярка в пластиковой бутылке приплясывала.

— Вы совсем охренели?! Людям утром на работу!

Один мужик как-то выбежал прямо в тапках и долго пытался перекричать тяжёлое урчание дизелей, но до самой плиты он всё-таки не полез — хватило ума. Сжёг бы ноги.

Самое тяжёлое время — под утро. Организм уже не понимал, который час. А к концу вахты я начинал замечать странные вещи. Например, как красиво выглядит свежий асфальт на рассвете. Когда он ещё тёплый, почти горячий, и над ним дрожит воздух тонкими прозрачными испарениями. Будто дорога пытается отдышаться после изнурительной ночной работы.

Через несколько часов открывали движение, город окончательно просыпался и продолжал жить своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, стоя в пробках. Слушали музыку, пили кофе, переписывались за рулем. И мало кто думал о тех, кто всю ночь под грохот техники и запах горячего битума перекладывал для них эту дорогу.

Да и вообще, как часто люди задумываются о том, что всё вокруг них, кроме дикой природы, создано человеком труда? И если бы эти трудящиеся люди вдруг перестали выходить на работу, как быстро привычный мир пошел бы под откос?

Подписаться на канал

Разговоры в курилке

В курилке стоял тяжёлый запах — дешёвый табак, гарь и что-то металлическое, будто сама работа въелась в стены. За перегородкой равнодушно бил пресс, отсчитывая время, как старые часы. Отбивался глухой такт обеденного перерыва.

Саня, механик, сидел, сгорбившись. Он нервно стряхивал пепел в жестяную банку. Разговор с начальником уже остыл, как недокуренная сигарета. Всё было сказано. И всё оказалось бессмысленным. Руководство, ссылаясь на положение в стране, никак не хочет идти на положенное по трудовому договору пятипроцентное повышение зарплаты.

— Положение в стране. Всегда есть какое-то положение… В прошлом году ботинки мелкому взял за три, — сказал он наконец, не глядя ни на кого. — Такие же сейчас — пять с половиной. Точно такие-же… Только дороже.

Он усмехнулся, но в этом не было ни злости, ни смеха — одна усталость.

— Инфляция… Слово какое удобное. Всё в него помещается. И цены, и зарплаты, и жизнь.

Пресс за стеной продолжал работать. Ровно. Упрямо.

— Они там в правительстве, — он махнул куда-то вверх, — двигают свои цифры, ставки, проценты, экономику насилуют. Вот дали бы кредиты под нормальный процент производителям, но нет, душат бизнес. Создайте честные условия на рынке — конкуренция всё сама разрулит, и цены на место встанут. А так — один обман.

Старый токарь Михалыч оторвал взгляд от книжки и повторил слова, будто пробовал их на вкус. Поморщился.

— Рынок, говоришь, конкуренция? Представь: наш цех — это и есть вся страна. Мы делаем гайки. Штампуем эти гайки каждый день. Гайка — это товар. Пусть для удобства счета за одну смену мы их делаем ровно сто штук. И нам на руки выдают сто бумажных жетонов, чтобы мы эти гайки могли друг у друга выменять. Не таскать же гайки по карманам? Жетоны бумажные, лёгкие, удобные. Один жетон — одна гайка. Всё честно. Всё понятно?

— Ну, допустим.

— А теперь представь: начальник цеха за ночь напечатал ещё сто жетонов и раздал своим замам. Что произойдёт в обед?

— Ну… Теперь у нас сто гаек и двести жетонов. Получается, гайка будет стоить два жетона, — буркнул Саша. Он затушил сигарету о край банки, но не сразу убрал руку.

— Во-во. Жетонов для обмена стало в два раза больше, а самих гаек — нет. Это и есть твоя инфляция. Ты думаешь, это случайность? Стихийное бедствие, как потоп? Цены чтоли сами по себе увеличиваются? Нет, Санька. Это способ выкачать из тебя ещё больше стоимости, которую ты создаёшь. Вот как у нас в жизни? Раньше ты за час работы покупал пять буханок хлеба, а теперь — только три. Твой час остался тем же, а хлеб «убегает». Это не ошибка, это ловкий трюк.

В курилке стало теснее от этих слов, будто воздуха убавилось.

Саня смотрел в пол. Там была чёрная полоса масла, въевшаяся в бетон, как старая мысль. Он нахмурился, пытаясь переварить аналогию. За окном лязгнула тяжёлая тележка, эхом отозвался цех.

— Выходит, не случайность? — спросил Саня. Он уже знал ответ, но иногда человеку нужно услышать его вслух, чтобы окончательно перестать надеяться.

Токарь чуть улыбнулся — уголками губ, почти незаметно, как улыбаются, когда радоваться нечему.

— Не случайность, а система. На всё вокруг цены поднимают, а ты свою зарплату поднять не можешь. Ты не хуже и не лучше остальных. Твоя работа, твои руки, твоя усталость к вечеру — всё это имеет цену. В этой системе твоя рабочая сила — это такой же товар, как и всё остальное.

Он сделал паузу, давая словам осесть.

— Инфляция — это когда дорожают все товары, кроме товара «рабочая сила». Это когда дорожает всё, кроме тебя.

Книжка в руке Михалыча тихо захлопнулась.

#Курилка

Подписаться на канал

Что ж ты сдал назад?

Частенько записные пересмешники делают вид, что всерьёз задаются различными «проклятыми вопросами», словно действительно пытаются что-то понять. Например, «что такого было сделано в Советском Союзе (кроме мин Ленина, конечно), без чего сегодня сложно представить свою жизнь?». Практически всегда это просто риторический приём, и ответа не требуется, также как и понимания. Но если этот вопрос является частью интервью на широкую, и в основном не лояльную к идеям социальной справедливости, аудиторию, и адресован конкретному человеку, который ещё и экспертом в истории вопроса называется, то ждёшь, что ответ должен быть достойным.

И от таких завышенных ожиданий отчасти сильнее разочарование, когда самоназванный «эксперт» не находит или не хочет найти, что сказать, кроме какой-то невнятицы про спутники и фотообъективы. А в итоге выходит, что он дудит в одну дуду с узколобым ведущим.

Вскипятив свой разум просмотром этой беседы, на удивление имевшей место в реальности, я попробовал посадить себя на место интервьюируемого. И, о чудо, сразу же нашлось, что сказать по сути вопроса.

Итак, что же было сделано в Советском Союзе, без чего мне, трудящемуся человеку, сложно представить свою жизнь сегодня:

— Первый в мире всеобщий 8-часовой рабочий день, закрепленный законодательно.
Это было сделано Декретом от 11 ноября 1917 года раньше, чем где-либо. Ранее в некоторых странах это было завоеванием профсоюзов на отдельных предприятиях, или касалось отдельных категорий работников, а не было всеобщим законом.

— Оплачиваемый отпуск.
Декрет об отпусках 1918 года ввел двухнедельный оплачиваемый отпуск для рабочих и служащих. В Европе и США это стало массово появляться только после Второй мировой войны под давлением коммунистических и социал-демократических партий.

— Запрет увольнения работника без согласия профсоюза.
Такого уровня защищенности рабочего места не знала ни одна капиталистическая страна. Это превращало профсоюзы из переговорной стороны в орган рабочего контроля на предприятии.

— Полное социальное страхование за счет работодателя и государства.
Уже в 1918 году взносы были переложены на нанимателей и государство, а рабочие освобождены от уплаты (чего до сих пор нет во многих странах).

— Оплата больничного листа с первого дня нетрудоспособности.
В отличие от многих стран, где действует «период ожидания» (неоплачиваемые дни в начале болезни), в СССР пособие выплачивалось сразу.

— Гарантированный оплачиваемый отпуск по беременности и родам.
Декрет 1917 года ввел 112-дневный оплачиваемый отпуск (до и после родов). На тот момент это был самый прогрессивный режим в мире. Для сравнения: в США федеральный оплачиваемый декретный отпуск отсутствует до сих пор.

— Антидискриминационные нормы.
Полное равноправие мужчин и женщин в оплате труда было закреплено конституционно с первых дней. Равная оплата за равный труд стала реальностью в СССР на десятилетия раньше, чем в Европе, и тем более в США.

И даже если бы все эти пункты не получилось бы озвучить во время записи интервью, то можно же было хотя бы сказать, что советское трудовое законодательство, особенно в первые десятилетия своего существования, было новаторским в мировом масштабе. Многие нормы, которые сегодня всем кажутся базовыми, впервые закрепились именно в Советской России.

Советское трудовое право создало социалистическую модель регулирования труда, альтернативную капиталистической. Благодаря успехам этой модели и борьбе профсоюзов многие положительные для трудящихся нововведения были включены в конвенции Международной организации труда и стали глобальным стандартом.

А в более общем смысле, СССР предложил миру не просто «отпуск» или «больничный», а реализацию новой парадигмы, где рабочая сила, медицина, образование, жилье, культура и много чего ещё переставали быть товаром.

Именно этого, к сожалению, не хватает сегодня.
Именно это мы продолжаем отдавать.
Именно этого нас с вами хотят лишить, под какими бы благовидными предлогами это не преподносилось.

Именно это нужно забрать назад. Всех с наступающим 1 мая!

Подписаться на канал