Политика красоты

В работе 1877 года «Философии цельного знания» среди всех сфер общественной жизни наивысшей Соловьев полагает искусство. Наивысшим же родом искусства философ считает мистику, которую он определяет как «творческое отношение человеческого чувства к трансцендентному миру».

Спустя 13 лет, в 1890 году Соловьев пишет работу «Общий смысл искусства». Вероятно, она должна была стать предуготовлением читателей к будущему обширному трактату Соловьева, посвященному вопросам эстетики. Но трактату так и не суждено было случиться.

Тем не менее, в конце «Общего смысла искусства» Соловьев оставляет интересную зацепку, которая отвечает на вопрос, поставленный в заглавие, и разъяснением которой, возможно, Соловьев мог бы заняться в будущем трактате. А именно:

Совершенное искусство в своей окончательной задаче должно воплотить абсолютный идеал не в одном воображении, а и в самом деле, — должно одухотворить, пресуществить нашу действительную жизнь.

Далее Соловьев уточняет, что совершенное искусство, вообще-то, уже имеет свои воплощения. Что может быть выше античной скульптуры, шекспировской трагедии? Но это лишь частные случаи воплощения идеи искусства. Для её абсолютного триумфа требуется сотворить не просто нечто эстетически совершенное, — необходимо сотворить бессмертное в самом прямом смысле этого слова.

Но ни одна из актуальных Соловьеву форм искусства не способна сотворить бессмертное. Всякая скульптура рано или поздно станет подвержена коррозии, всякое живописное полотно будет уничтожено фанатиком. Не горят разве что рукописи, но и они — забываются.

Соловьев пишет, что, быть может, грядущий век готовит нам открытие новой, доселе неизвестной формы художества. Эта форма должна быть подобна прежнему, примитивному синтезу религии и искусства, но при этом существовать на более высоком по отношению к архаике уровне. Возникновению такого рода искусства бессмертного должно предшествовать торжество добра и знания. Только доведя эти начала общественной жизни до их логического предела, человек сможет заняться высшим искусством, то есть мистикой — и именно в этом смысле красота спасет мир, выступая в качестве его целевой причины.

Отчасти прогноз Соловьева сбылся. Мы знаем, что искусство 20-го века действительно объявило об исчерпанности и смерти всех прежних форм. Но этот диагноз подтолкнул художников к выводу, диаметрально противоположных соловьевскому: они занялись не искусством бессмертия, но искусством смерти. Современный художник по умолчанию -- некрореалист: он верит в конечность всего человеческого и не-человеческого, и в каждом своем произведении ставит перед собой задачу убедить зрителя в его собственной смертности. Отсюда — прикованность совриска ко всему актуальному, политическому. Современный художник -- политик смерти.

Но и этот вывод современности можно перевернуть. Да, задачи искусства сегодня нерушимыми цепями прикованы к политике. Возможно ли, что актуальная политика — и есть род мистики? Это хорошо понимал Сергей Курехин, додумавший выводы постмодерна до их логического конца: «Единственной актуальной формой искусства стала политика, и именно ей я буду заниматься». Тогда исток нацбольства следует искать вовсе не в фигурах Лимонова, Курёхина, Дугина и Летова, но саму эту четверку воспринять в качестве звеньев цепи великой традиции русской религиозной эстетики: теургии, или восприятия политики как способа мистического действия, как политики красоты и бессмертия.