Экономика перестает быть экономной. Затраты на разного рода замещения и санкционные обходы снижают ее эффективность, рискуя поставить нас перед выбором: рецессия или все менее рыночный подход. Хотя, представленные данные о динамике ВВП по итогам 2025 года и прогнозы на 2026 год формируют картину, говорят об «устойчивости» и «адаптации». Однако при ближайшем рассмотрении мы имеем дело не со всесторонним подъемом, а с глубокой структурной перестройкой, которая, вероятно, уже исчерпала свой конъюнктурный ресурс.

Во-первых, т.н. феномен «концентрированного роста» и создаваемая им иллюзия общего подъема. Например, ключевой особенностью декабрьского ускорения, является его крайне узкая отраслевая база. Рост обеспечили преимущественно обрабатывающие производства, однако и здесь успех оказался локальным. Такие показатели, как +28,6% в производстве транспортных средств и +21,5% в металлоизделиях, говорят не о росте рынков, а скорее о том, что ранее там ничего не было.

С точки зрения экономической географии и структуры, это напоминает модель «анклавного роста». Отдельные индустриальные сегменты (прежде всего связанные с гособоронзаказом) демонстрируют всплески, в то время как фундаментальные сектора, например грузоперевозки, добыча сырья и другие «большие деньги» - стагнируют. Если почти половина выпуска обрабатывающей промышленности приходится на виды деятельности со спадом, то корректно ли говорить о «росте промышленности»? Вероятно, корректнее говорить о перераспределении ресурсов внутри закрытого контура. И отсюда ожидания возможных смещений на рынке, в следствии снижения оборонзаказа.

К тому же, наблюдение аналитиков о переносе деловой активности на конец 2025 года в ожидании роста налоговой нагрузки (изменение параметров НДС) заслуживает отдельного внимания. Фискальная политика создает статистические «шумы», а декабрьский всплеск розницы и оптовой торговли может быть обусловлен не ростом реальных доходов населения, а стремлением бизнеса и потребителей «сыграть на опережение». Кто-то купил машину, пока не подняли утильсбор, тем самым повысив продажи в автосекторе на +100% (говорят, россияне выгребли все азиатские и американские рынки).

Январское охлаждение (падение грузооборота на 11,6%, сокращение оборотов бизнеса) в этом контексте выглядит не как случайность, а как «сжатие пружины». Мы наблюдаем классический паттерн – заимствование роста из будущего. Это ставит под сомнение устойчивость повышательного тренда в первом полугодии 2026 года. Отсюда проблема структурных ограничений и конкуренция за монетарную политику.

В правительственных ожиданиях присутствует тезис о том, что восстановление темпов роста произойдет после того, как проявится эффект от решений в сфере денежно-кредитной политики. Однако здесь возникает методологическое противоречие. Оценки долгосрочного потенциала на уровне 1% в год – значительно ниже даже умеренно-оптимистичных прогнозов. Демографический спад и ограничения сырьевого экспорта – это не конъюнктурные факторы, которые лечатся снижением ключевой ставки. Это тектонические ограничители на десятки лет вперед.

Высокие реальные процентные ставки, призванные сбить инфляцию, одновременно делают невозможным инвестирование в расширение производства в гражданских секторах. Инвестиции, выросшие лишь на 0,5% за девять месяцев, яркое тому подтверждение. Создается парадоксальная ситуация: экономика пытается расти, но ей не хватает «длинных денег» для создания новой инфраструктуры, а старая (грузовой транспорт, энергомощности) уже проседает.

Важно концептуально разделить понятия «роста» и «перегрева». Если ускорение последних лет действительно объяснялось перегревом (то есть стимулированием спроса при невозможности адекватно нарастить предложение), то текущее замедление – это не кризис, а возвращение к естественному физическому потолку. В этой связи перенос прогнозов на 2027 год выглядит скорее административным решением, нежели экономически обоснованным сценарием. Когда восемь отраслей, формирующих почти половину экономики, находятся в спаде, говорить о самоподдерживающемся росте преждевременно.