Привет, это Аня Рыжкова. Неделю назад у меня было интервью с психологом, и она вдруг отошла от темы и обратилась ко мне лично: «Знаете, я как психолог обращаю внимание — человек хочет понять чужую проблему или он лечит свою собственную». Тут я задумалась.

Наверное, к концу четвёртого года войны мы, журналисты, делаем и то, и другое. Пишешь про подвалы для отказников, про вывезенных из Украины сирот, про обнуления, про поиски погибших по зубам и родинкам, — и оказываешься всё более и более устойчивым к разным комбинациям ужаса. Но потом встречаешь что-то, что повышает даже эту «планку» (конечно, субъективно), — и получается текст.

Я наткнулась на чат психологической поддержки, где каждый день появлялись десятки сообщений от родственников тех, кто воюет или погиб на войне. Это как если бы психотерапевт объявил «день открытых дверей» и впустил посидеть рядом в кресле, послушать всё, что говорят его клиенты.

Похоронили чужого солдата, а не своего. Привезли погибшего, а из личных вещей ничего не отдали. Муж вернулся и избил из ревности. Как ребёнку объявить про смерть отца? А что делать, если ребёнок не узнаёт отца? Как работать, когда бессонница? Поставят на учёт, если есть суицидальные мысли?

Помните, ещё в первый год войны очень активно велась дискуссия о том, что вернутся солдаты с ПТСР — и мы увидим влияние боевых действий на психику? Теперь мой вопрос: что будет с теми, кто их ждал или хоронил?

Но ведь «знали куда шли»? Ведь «сами их туда отправили»? Когда перед твоими глазами оказываются истории не пяти, не десяти и даже не одной сотни людей, отказываешься от обобщений. А где обобщение, там расчеловечивание. Мне было бы важно разделить с читателем именно такой подход.

Читайте текст на сайте «Вёрстки» (с VPN): https://verstka.media/zheny-i-materi-pogibshih-voennyh-nuzhdayutsya-v-psihologicheskoi-pomoshhi

Не работает ссылка? Читайте здесь.

� Читайте наши новости первыми на @svobodnieslova и поддерживайте нашу работу