А вот тут один корифей русского национализма сделал два поста (первый, второй) про отношение советской власти к участникам Великой Отечественной Войны.

Посты интересные. В том плане, что они как бы разрушают устоявшийся стереотип о том, что война сплотила советское государство и народ. Дескать, на самом деле, партия побаивалась народа-победителя, побаивалась того, что народ-победитель потребует от неё немедленного улучшения жизни (а за что тогда воевали?) и поэтому пошла на короткую либерализацию, свернутую в 1947-48 гг.

Сия версия встречается то тут, то там, но, прочитав прекрасную книжечку Е. Зубковой (Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953), можно сделать вывод, что власть если и боялась народа (опасность роста “буржуазного влияния” и взглядов насчет “превосходства западного образа жизни” среди побывавших в Европе бойцов действительно артикулировалась партноменклатурой), то боялась его напрасно.

Во-первых, война исчерпала мобилизационный потенциал общества во многом потому, что РККА единственная из всех воюющих армий, не давала отпусков военнослужащим (за исключением отпусков по ранению). В итоге советские солдаты испытывали беспрецедентное психологическое напряжение, которое после окончания войны вылилось в колоссальную общественную усталость. Которая вообще не содействовала каким бы то ни было активным политическим выступлениям.

Во-вторых, приводя в пример декабристов, которые восстали против царя лишь спустя 10 лет после войны с Наполеоном, автор указывает, что ситуация после ВОВ была в общем-то аналогична. Авторитет Сталина в 1945-47 гг. достиг невероятных высот, закаленная войной консолидация народа вокруг власти действительно имела место быть, и факторы, разрушающие эту консолидацию, - обман надежд на послевоенное развитие и недовольство “поколения победителей” нищетой и бесправием, - могли нарастать лишь постепенно, в течение нескольких лет мирного строительства, но никак не после войны.

Но даже когда они и нарастали (а проблем, с которыми сталкивались фронтовики, действительно было много), в отличие от декабристов недовольные советские ветераны не представляли ни альтернативного образа будущего, ни механизмов исправления системы. Они воспринимали все происходящее как скверную данность, которую никто не в силах изменить.

В итоге автор приходит к выводу о невозможности открытого противостояния государства и народа в первые послевоенные годы.

Между тем, недовольство это принимало вообще странные формы, типичные для “русского духа”.

Автор описывает феномен “шалманной демократии”: постепеннно формирующегося духовного единства фронтовиков на основе посиделок в многочисленных пивных и кабаках (“голубые дунаи” они именовались в просторечии), которые являлись чуть ли не единственным местом, где ветераны могли отдохнуть и поболтать без лишних ушей. И на фоне обсуждений тягот бытия фронтовики приходили к неожиданной мысли о ценности войны как таковой. Которая, якобы, только и возвращала советским людям человеческий статус и ощущение единства, давала осознание своей значимости, вырывала из мира, где человек, словно ничтожный винт огромной машины, был волен действовать лишь по команде сверху. Кабаки, шалманы и пивные, таким образом, являлись последним пристанищем фронтового “духа свободы” и в этих пристанищах не рождалось ничего, кроме горького плача и своеобразной ностальгии по войне.

Эта достоевщина вполне устраивала партийные верхи, которые, очевидно, опасались неконтролируемой и активной горизонтальной консолидации фронтовиков и делали все возможное для того, чтобы растворить эту новую социальную страту в едином и подконтрольном советском народе, не допустив формирования какой-либо отдельной замкнутой корпорации. Автор полагает (хотя прямо это не говорится, но логично вытекает из рассуждений), что именно с этим было связано некое забвение праздника Победы в сталинские годы.

И, от себя замечу, что опасения по поводу ветеранов сами по себе были не настолько параноидальны, если вспомнить, что в Польской Объединенной Рабочей Партии сформировавшаяся после войны фракция “партизан”-фронтовиков сразу же после смерти Иосифа Виссарионовича составила националистическую оппозицию “промосковской” партноменклатуре, бросившейся в омут десталинизации и либерализации. В Компартии Латвии, кстати, произошло нечто подобное: там тоже молодые фронтовики (среди которых, как ни удивительно, были и этнические русские) возглавили националистическую антимосковскую фронду.

Так что автор паблика “Тени Руси” в какой-то мере прав насчет стремления Кремля нивелировать победный пафос в душах миллионов фронтовиков, несколько смазывающий роль партии и товарища Сталина в Победе и грозящий нарушить монолитное единство советского народа вокруг ВКПб.

Однако пройдёт десяток лет и партия возьмет прямо противоположный курс, когда, откликнувшись на снижение в первом послевоенном поколении градуса советского патриотизма, в конце 60-х начинается целенаправленное возведение культа Победы таким, каким мы его знаем теперь, с одновременной опорой на ветеранов (и на дискурс об их подвиге) как на наиболее лояльную коммунистическому государству часть уже начинающего разлагаться советского общества, способного стать “цементом” для его скрепления.

В этом плане советские фронтовики взяли реванш за сталинские годы, ибо культ Победы и благодарности ветеранам в эпоху Брежнева превратились в стержень советской идентичности.