А вот тоже косвенно касаясь советской политики в отношении северных народов. Тут какой-то парень впечатлился праздником середины лета в Якутии, - Ысыах называется, - и вопрошает: отчего это у русских аналогичный Иван Купала такой популярностью не пользуется?

Предполагаю, ответ на этот вопрос может быть следующим:

Во-первых, сама по себе древняя традиция этого летнего праздника в годы советской власти и не прерывалась. В отличие от того же Новруза, проведение которого с конца 20-х не приветствовалось, сельский праздник якутов расценивался Москвой более позитивно. Особой геополитической опасности он не нёс, а в 20-е годы, в эпоху коренизации, коммунисты вполне успешно использовали народные традиции для укрепления своего режима на менее лояльных национальных окраинах, интерпретируя эти традиции в собственную пользу. С Ысыахом случилось нечто подобное: сам по себе ритуал был отделен от изначальной религиозно-шаманской традиции, превратившись просто в праздник народного коллективизма. Но и после поворота к русоцентричному “советскому патриотизму” в середине 30-х Ысыах продолжал жить, приобретая все более официально-государственные формы: с портретами Сталина и речами про надои. Все это должно было укреплять курс на модернизацию отдаленной якутской автономии, содействовать еще бóльшему вовлечению по-прежнему политически “диковатых” якутов в советское строительство нового мира.

В 1945 году, например, по всей Якутии были организованы масштабные летние праздники в честь окончания ВОВ с хороводами и кумысом, призванные успокоить утомленное военными бедствиями население.

То есть, в отличие от русских, из которых советская власть выстроила современную единую нацию, снабдив её новой и передовой “традицией” на основе синтеза научного коммунизма и дореволюционной державности, якуты никогда не лишались своего народного аграрного праздника, который, - хотя и с измененным содержанием, - продолжал непрерывно использоваться в советскую эпоху.

Во-вторых, на определенном этапе (в 80-е) Ысыах стал символом “национального возрождения” и разворота якутского народа от обанкротившегося марксизма-ленинизма к своим, так сказать, корням. Подобного рода вещи происходили по всем советским окраинам - начиная с Прибалтики и Кавказа, заканчивая Средней Азией, где диссидентствующая интеллигенция взялась возрождать “народные традиции” как метод сопротивления советской/русской ассимиляции. А затем, после крушения СССР, многие из таких праздников приобрели официальный статус (в том числе - и в Республике Саха). С соответствующим финансированием и поддержкой.

Русские в этом плане оказались в ином положении. Советское антикоммунистическое неоязычество, выросшее частично внутри самих же партийно-государственных органов (как это показывает Шнирельман в своей книжке про "родноверие"), было чуждо основной массе урбанизированного русского народа, привлекая к себе в основном людей, так скажем, весьма оригинальных (борцов с сионистскими заговорами и ультраправых диссидентов-экстремистов, типа приснопамятного Доброслава). 

Население же смотрело на всё это изобретение “исконных” (уж слишком исконных, т.к. даже в самых глухих дореволюционных деревнях никто не молился Сварогу и Велесу уже очень давно) традиций равнодушно и даже с иронией, поэтому символом “национального возрождения” в эпоху Перестройки стала куда более солидная Русская Православная Церковь. Которая, будучи при СССР неким аналогом “государственного департамента”, тоже смотрела со скептицизмом на старое анархическое “народное православие” (частью которого и были все эти сельскохозяйственные праздники дореволюционных времен). Это мы можем видеть даже сегодня, когда отдельные попы осторожно поднимают голос против крещенских купаний в полыньях, которые не являются частью православно-государственного устава, но связаны как раз с полуязыческим народным энтузиазмом.