губы слипаются клеем молчания.

маме двенадцать, тебе сорок пять,
я вижу эту фотографию впервые:
мама-девочка висит у тебя на шее,
ты улыбаешься, косишь одним глазом,
у тебя русые, густые кудри.
совсем как мои сейчас.
последние двадцать пять лет ты ходил
коротко стрижен, под ежика, а я осветляла волосы.
я не знала, что там внутри, естественный завиток.
твой.

в довоенных записках Саше пишу:
«еду от стариков: чувствую грусть,
верхнюю ноту бабушкиного парфюма.
прошлое бьет в нос (как распустившаяся коса
отдает тебе все запахи дня):
— холодом — дедушкиной комнаты,
— жаром — бабушкиных щёк».
в твоей комнате есть окно,
но нет воздуха.
кресло, велотренажер, книги,
гантели, все замерло —
не дышит и ждет тебя.

о таком не говорят,
о таком держат свой рот закрытым,
но бабушка не хочет жить.
она не хочет жить без тебя,
не хочет жить вообще и давно.
ты любил жизнь, ты был любовью,
которая нас склеивала, чинила,
мирила. у меня полный рот этой любви,
но я не умею ее сказать.