От Анкориджа до Капотни: почему переговорная динамика может измениться

Войны обычно заканчиваются не тогда, когда одна из сторон достигает максимума своих амбиций, а когда цена продолжения конфликта начинает расти быстрее, чем потенциальная выгода от его продолжения. Похоже, именно вокруг этого вопроса начинает выстраиваться новая переговорная логика российско-украинской войны.

Выступая в Совете Безопасности ООН, постпред Украины Андрей Мельник дал понять, что Киев больше не рассматривает нынешнюю линию фронта как безусловную основу для будущего прекращения огня. Само по себе подобное заявление не стало бы сенсацией. Интереснее другое: украинская сторона связывает изменение своей позиции не с событиями на фронте, а с последствиями ударов по российской инфраструктуре.

Последние месяцы показали парадоксальную вещь. Несмотря на постоянные сообщения о продвижении российских войск на отдельных участках фронта, стратегическая картина выглядит куда менее однозначной. Российская армия продолжает покупать территориальные приобретения высокой ценой в людях и технике, тогда как Украина всё активнее инвестирует в другой вид войны — войну против экономической инфраструктуры.

Именно поэтому в выступлении Мельника центральное место заняли не города Донбасса, а российские нефтеперерабатывающие заводы. По утверждению украинской стороны, систематические удары беспилотников уже привели к существенным сбоям в работе нефтепереработки. Независимо от точности конкретных цифр, сам факт того, что дипломатический спор всё чаще ведётся вокруг НПЗ, а не вокруг населённых пунктов на линии фронта, говорит о многом.

Москва долгое время исходила из достаточно простой модели. В Кремле рассчитывали, что демографическое и ресурсное преимущество позволит постепенно ухудшать переговорную позицию Киева. Отсюда и многочисленные заявления о том, что условия будущего урегулирования для Украины будут становиться всё жёстче по мере продолжения войны.

Однако эта логика предполагала, что главные издержки несёт именно фронт. Сегодня ситуация выглядит сложнее. Украина нашла относительно дешёвый способ переносить часть этих издержек в российский тыл. Речь не идёт о военном переломе — признаков такого перелома по-прежнему нет. Но речь идёт о создании дополнительных экономических затрат, которые приходится учитывать уже не только Генштабу, но и региональным властям, нефтяным компаниям, транспортным операторам и федеральному бюджету.

Капотня в этом смысле стала не просто промышленным объектом, а политическим символом. Российская столица долго оставалась местом, где война ощущалась главным образом через телевизионные сводки и бюджетные расходы. Когда объектом регулярных атак становится инфраструктура московской агломерации, привычное разделение на фронт и тыл начинает размываться.

Западные комментаторы уже поспешили объявить происходящее стратегическим переломом. Скорее всего, это преждевременно. Российская экономика неоднократно демонстрировала способность адаптироваться к серьёзным потрясениям, а ресурсная база государства остаётся значительной. Но столь же преждевременно считать, что удары по инфраструктуре не меняют переговорный баланс.

Главный эффект заключается не в разрушениях как таковых, а в изменении представлений сторон о будущем. Если раньше Москва считала время своим союзником, то теперь Киев пытается доказать обратное: чем дольше продолжается война, тем больше проблем будет накапливаться уже внутри России.

Именно поэтому путь от разговоров о будущих границах в Анкоридже до разговоров о нефтепереработке в Капотне оказался таким коротким. Переговоры всё ещё остаются далёкой перспективой. Но параметры будущего торга постепенно определяются не только на линии соприкосновения, но и в глубоком тылу.