В определенном смысле мы можем наблюдать рождение новой военной доктрины несимметричных войн. В целом в ней нет ничего принципиально нового, но новым является смена субъекта такой стратегии. Речь идет о масштабировании партизанских войн на уровень регулярных противников.

Смысл партизанской войны — в максимизации ущерба противнику путем нанесения ударов по его инфраструктуре и логистике. Это стратегия слабого, но смысл ее не в том, чтобы водрузить знамя победы на рейхстаге, а в том, чтобы сделать цену продолжения боевых действий для более сильного противника настолько высокой, что продолжение этих боевых действий утрачивает для него смысл.

Иран в ходе войны с коалицией США-Израиль включил эту стратегию фактически с первых дней столкновений, и она стала полной неожиданностью как для самих его противников, так и для всех соседних стран. Никаких иных ответов, кроме прямых, у них не наблюдается до сих пор. А значит — эффективность лобовых ударов по Ирану в рамках подобной стратегии выглядит сомнительной при любом развитии событий.

Теперь в ту же игру начинает играть и Киев. Удары по российской промышленной инфраструктуре и по логистике стали ключевых фактором нынешнего этапа конфликта. И как и в случае с ирано-американским конфликтом, решения за Москву не видно — только «удары возмездия», то есть — такой же прямой ответ, как и у американцев.

Удары по логистическим распределительным центрам Вайлдберрис — новый этап этой стратегии. Гражданской эту инфраструктуру в условиях военного конфликта назвать можно с натяжкой, так как естественно, что она используется и в военных целях — собственно, вся экономика воюющей страны прямо или опосредовано в них задействована.

Помимо прямого материального ущерба здесь речь может идти и о структурном — ранее работающий канал снабжения оказывается под угрозой в любой момент и в любом месте. А потому все ранее работавшие схемы снабжения должны теперь пересматриваться, усложняться и — естественно — удорожаться. В чем, собственно, и заключается суть этой стратегии. В максимизации затрат на ведение боевых действий у противника.

Нет смысла говорить о том, что подобные объекты ничем не защищены, да и не могут быть защищены — на них банально не хватит никаких ресурсов. Можно поставить ПВО еще и вокруг этих объектов, но тогда придется ослаблять ее в других местах.

Стоит понимать, что при реализации такой стратегии будет нарастать и количество локальных каскадных кризисов — мы видим это по ситуации с кризисом топливным. К примеру, удары по портам отгрузки нефти приводят к тому, что ее приходится складировать в железнодорожных цистернах, что опять-таки создает растущие риски для узловых железнодорожных станций. Которые тоже прикрывать особо нечем.

Антипартизанская борьба возможна, даже если партизаном становится системный противник — но она требует крайне затратной ресурсоемкой встречной стратегии, что опять же — вполне вписывается в исходную концепцию максимизации расходов на ведение военного конфликта для более сильного противника. США даже не пытаются реализовывать подобную стратегию в отношении Ирана, отдавая себе отчет в сроках и затратах ресурсов на достижение явного победного результата. Чем создают Ирану очень широкое окно возможностей — и он активно им пользуется. По меньшей мере пока.

Вряд ли российско-украинский конфликт в этом смысле будет чем-то отличаться, так как даже его прямое ведение выглядит невероятно затратным. Для формирования принципиально новой концепции нет ни времени, ни ресурса. Поэтому, скорее всего, и здесь никаких изменений не предвидится, как и в конфликте США и Ирана.