Пресс-секретарь Песков, как в свое время изящно выразился президент, «несет пургу» - но на самом деле это буквально структурное противоречие, мало зависящее от качеств того или иного представителя — он излагает текущую установку, которая может в любой момент измениться вплоть до прямо противоположной. Он — просто транслятор, а не создатель смыслов. Рассматривать его как барометр «настроений в Кремле», бессмысленно - он всегда показывает вчерашнюю погоду.

Поэтому установка «Война до победного конца», не отмененная официально, делает любое выступление Пескова вполне однотипным и буквально бессодержательным. В сложившейся системе вначале должно быть какое-то выступление, заявление или даже замечание первого лица, после чего задачей пресс-секретаря становится его интерпретация. Но не наоборот.

В этом смысле установка «заморозка конфликта невозможна» отражает лишь вчерашнее положение вещей. Что произойдет завтра — Песков знать не может, а когда узнает — то до него доведут, а он растолкует.

На данный момент очевидно лишь то, что и победоносное завершение конфликта, и тяжелое поражение, и просто завершение и заморозка одинаково невозможны. Военные действия не просто приобрели свою собственную динамику — они стали глубоко самодостаточными и равновесными. Прямо сейчас не существует ни одного решения, которое может «вытащить» этот конфликт из потенциальной ямы размером с Большой каньон просто потому, что оно будет принято. Теперь для любого исхода этого конфликта требуется колоссальный расход ресурса, чтобы вначале вернуть эту равновесную систему в неустойчивое состояние, после чего направить ее в нужном направлении. И, кстати, еще очень большой вопрос — в каком, так как «нужность» для разных сторон имеет зачастую диаметрально противоположное значение.

Поэтому вступает в силу классический подход — если не знаешь что делать — продолжай делать последнее. Даже если оно очевидно тупиковое. Это и есть основа не менее классической черты российской школы управления — ригидности.

✅|Закрытый канал

МУС - это орган контроля стран Первого мира над странами Третьего мира. Никакого равноправия в его идею заложено не было и в целом это всех устраивало. Ну, может, и не особо устраивало, но правила были такими.

Прокурор посчитал, что может руководствоваться личными принципами и собственным пониманием справедливости. А это - выход за рамки и угроза самой системе.

По всей видимости, прокурор не внял намекам, поэтому с ним поступили, как любая система поступает с попавшим в ее механизм инородным предметом - его либо извлекают, либо перемалывают. Ничего личного на самом деле.

Это совершенно не означает, что прокурор был неправ. Тот же Нетаньяху, если судить даже по тому, как за ним пристально наблюдает собственное правосудие и точит клыки, более чем достоин попасть в жернова правосудия, равно как и масса иных подследственных этого уважаемого суда. Но есть разница между диктатором Судана, устроившего геноцид в Дарфуре, и уважаемыми лидерами ведущих стран. И если прокурор не видит эту разницу, то к нему неизбежно пришлют офтальмолога.

Высказывания нового главвоенного Украины Драпатого о населении Донбасса и в целом о России выглядят донельзя странно - в конце концов, человека назначили главным по военной части, а не ведущим киевского клона «Воскресного вечера». Подобные рассуждения - это все-таки удел политруков и пропагандистов, а не командиров.

Более логична от нового военного командира была бы профессиональная оценка обстановки и его личная констатация - нужно ли что-то менять в военном строительстве и стратегии ВСУ. Вместо этого - пространная речь про неправильных жителей Донбасса и неправильного соседа за речкой.

С неправильными жителями Донбасса Киев еще с 2014 года пытается разобраться, насильно заставляя их полюбить достижения Майдана. С соседями история примерно такая же - что бы ни делать, но соседство останется, поэтому задача: разгромить противника, но при этом остаться соседями - актуальна для обеих сторон, но пока есть явное и видимое желание это кардинально изменить, создав между друг другом выжженную территорию, непригодную ни для какой жизни.

В общем, с идейной точки зрения ничего не меняется - ненависть остается мейнстримом, что наводит на вполне очевидную мысль: формирование устойчивой картины смертельного экзистенциального врага маскирует отсутствие своего собственного проекта развития. Враг в этом случае становится идеальным прикрытием - вот если бы не он, мы бы тут развернулись! А так - сами понимаете, нужно вначале победить. Вопрос, что победа может быть недостижимой, в такой парадигме на ставится - вечная война становится прекрасным заменителем любых идей по созиданию. Которых нет и даже не просматривается.

ПС. То, что само интервью более раннее, не меняет ровным счетом ничего. Драпатый должен либо отредактировать свое мнение, либо озвучить новую картину. В противном случае он автоматически остается на прежних позициях.

Еще одно измерение двойной отставки высших военных руководителей Украины носит характер структурно-управленческий. И в этом качестве последствия решения пока не очевидны. Любопытно здесь то, что аналогичные события происходили в российской армии несколько лет назад, теперь они вскрываются и на Украине.

Украинская и российская армии — классические индустриальные структуры иерархического типа. Управление — строго сверху вниз. При этом и в России, и на Украине параллельно иерархии начала складываться и распределенная система военного управления. В России наиболее характерной иллюстрацией была ЧВК «Вагнер», на Украине с иллюстративным материалом гораздо богаче, но наиболее ярким можно назвать пример «Птиц Мадяра» (414-я бригада ударных БПЛА) - армейская структура полуавтономного типа с достаточно сложным подчинением иерархии и сохраняющая большую степень самостоятельности — от бюджетирования до планирования и применения.

Два пернатых, как сказал в свое время Александр Лебедь, в одной берлоге ужиться не смогут. Это если оставить все как есть — две параллельные структуры, конечно, неизбежно войдут в конфликт, а затем и в клинч. В России это закончилось уничтожением (физическим) одной из конфликтующих сторон, на Украине конфликт вылился в обоюдную отставку главных фигурантов.

При этом структурно противоречие осталось — в России оно забетонировано толстым слоем, украинская ситуация пока продолжает находиться в подвешенном состоянии.

Выход вроде бы очевиден — создавать гибридную систему армейского управления. Компактная профессиональная постиндустриальная армия и «облако» высокоспециализированных инструментов на все случаи жизни. Однако ключевая проблема не менее очевидна — сопряжение этих структур, создание механизма согласования интересов и проведения единой военной политики. Что было и остается нетривиальной задачей.

Кстати, чисто исторически подобные проблемы уже возникали ранее — в Третьем рейхе армия представляла из себя сложный конгломерат полуфеодальных структур — отдельно рейхсвер, отдельно войска СС, отдельно люфтваффе, кригсмарине вообще вела свою собственную войну по своему разумению. В итоге Третий рейх проблему сопряжения решить не сумел, хотя как-то умудрялся воевать.

Сегодня всё то же самое встает на новом технологическом и управленческом уровне. И противоречия носят крайне конфликтный характер. Создать гибридную сетецентрическую структуру взамен жесткой иерархической вертикали если и можно, то только в ситуации крайней нужды и острого кризиса, который и создает предпосылки для ускоренной трансформации армейской системы — традиционно негибкой, ригидной и невероятно консервативной.

✅|Закрытый канал

Реорганизация системы управления на Украине - это, судя по всему, в некоторой мере неизбежное действие, своего рода протокол.

В военном конфликте возникает ситуация перелома. Критической точки. Как раз тот факт, что это перелом, самое неправильное - это начинать рассуждать, в чью пользу. Предыдущее равновесие затяжной войны на истощение подходит к своему логическому завершению - обе стороны истощены достаточно, чтобы вплотную подойти к этой точке.

Стратегия Киева, если отбросить эмоциональные крики украинской «патриотической общественности» про победу, заключалась в решении довести цену продолжения боевых действий для Москвы к предельно высоким значениям, за которыми следует либо принятие невозможности дальнейшего ведения конфликта, либо изыскание экстремальных резервов, которые ставят под угрозу целостность всей системы. По сути, сейчас эта точка достигнута. Далее - развилка. Либо фиксация достигнутого, либо переход к сверхнапряжению, за которым буквально по экспоненте начнут развиваться каскадные эффекты, удерживать которые будет вначале крайне непросто, а затем - невозможно.

По факту предыдущая вертикаль управления Украины эту часть задачи выполнила, теперь наступает время других людей с другой задачей. Она зависит от дальнейших действий Москвы, и проявится (причем неизбежно) очень скоро, так как в текущем формате ведение конфликта становится буквально невозможно. Либо переход к фиксации положения, либо переход в зону запредельных рисков. И то, и другое сейчас примерно равновероятно.

То, что в самом военном руководстве Украины возник конфликт, и Зеленский был просто вынужден по очереди уволить фигурантов этого конфликта - это, скорее всего, сугубо личностные истории. Но они совпали со структурой момента, а потому оказались «к месту». Точно так же мало что объясняют объяснения про то, что «Зеленский пошел на поводу у майдана» - и это может быть в некотором смысле правдой, но очень поверхностной.

Сама по себе критическая точка еще ни о чем не говорит - после перелома в разных войнах боевые действия могли идти еще годы. Но формат самих действий уже «переломился», и значит - структура конфликта кардинальным образом изменилась. Даже если это еще не очень заметно.
✅|Закрытый канал

Удары по логистике вынуждают задать вопрос статистического характера.

В целом в России ведется учет не по объектам складского хранения, а по площадям этих объектов, поэтому сказать, сколько всего складов (продовольственных, строительных, логистических и т.д.) достаточно затруднительно.

Однако по открытой информации, крупнейшие игроки на этом рынке - Х5 Group (83 логистических объекта площадью более 10 тысяч кв.м), Магнит (52 объекта), Ozon и Wildberries. При этом по регионам распределение выглядит ожидаемо: около 50 процентов всех складских площадей в Москве и Московской области, Санкт-Петербург и Ленинградская область - еще 10 процентов, остальное - в регионах, причем большая часть «остатков» - довольно точечно в Казани, Екатеринбурге, Новосибирске, Самаре и Краснодаре). Европейская часть России охватывает большую часть всех крупных складов, фулфилмент-центров и логистических хабов - порядка 70 процентов всех площадей в стране.

При этом, как и любая распределенная сеть, логистика тоже подчиняется общим закономерностям - не обязательно разрушать ее всю, достаточно «закупорить» несколько узловых точек, чтобы плотно затромбировать всю сеть. Примерно это и произошло с топливной сетью - результат налицо. Выведено из строя порядка 20-25 процентов объектов переработки и нанесены удары по региональным узлам снабжения - дальнейшие удары по топливной инфраструктуре продолжаются, но теперь они носят «поддерживающий» характер.

Это позволяет высвободить ресурсы для других целей и объектов, и начавшиеся удары по логистической инфраструктуре показывают - по каким.

При этом прикрыть такие объекты гораздо сложнее (они, собственно, и не проектировались для военного времени - не Росрезерв все-таки), а ущерб колоссальный. Причем как прямой, так и отложенный.

Противодействовать новой волне ударов так же особо нечем - и дело не столько в слабости системы ПВО, сколько в структурной проблеме гигантских российских пространств, которые невозможно прикрыть просто по ресурсным соображениям.

Стоит ожидать, что следующей итерацией после складов могут стать транспортные узлы, развязки и направления - причем в силу специфики российского радиально-кольцевого дорожного строительства, ориентированного на Москву, как главный транспортный узел, создать тромбы в этой инфраструктуре будет означать транспортный коллапс всей Европейской территории. А если учесть, что в широтном направлении ключевыми являются мосты через Волгу, которых, к слову, не так уж и много, то перерезать транспортное сообщение можно как с севера на юг, так и с востока на запад.

В целом это укладывается в долгосрочную стратегию Киева — через точечные удары по критической инфраструктуре создавать накопительные и каскадные эффекты в российской экономике. В условиях несимметричной войны слабая сторона пытается повысить экономическую и логистическую цену продолжения конфликта для сильной стороны до неприемлемого уровня.

Совершенно характерная история. Ненависть сегодня востребована, поэтому она становится мейнстримом, обращенным ко всему. А если учесть, что вместе с новыми территориями к нам пришел и худший во всех смыслах образчик украинской политической культуры, в которой злоба, ненависть и явный, буквально нарочитый антигуманизм - это базовые установки, то вообще ни разу не удивительно слышать такое от беглого пропагандиста «оттуда», перебежавшего «сюда».

Как правило, это люди, которые совершенно случайно попали на ту или другую сторону, так как в целом представляют один и тот же тип. Поэтому они будут горячо радоваться смертям и разрушениям с обеих сторон - это их модус вивенди. Конкретно этот пропагандист вполне радостно рукоплещет ударам по российской территории - точно так же, как он радуется ударам по украинской. Для него важна монетизация этой тотальной ненависти (причем совершенно неважно - в деньгах, просмотрах, лайках или в чем-то еще).

Других пропагандистов у нас для вас нет. А если вспомнить, что российская конституция прямо запрещает лишение гражданства, то теперь это российский гражданин, и это теперь проблема России - как относиться к подобной публике.

В определенном смысле мы можем наблюдать рождение новой военной доктрины несимметричных войн. В целом в ней нет ничего принципиально нового, но новым является смена субъекта такой стратегии. Речь идет о масштабировании партизанских войн на уровень регулярных противников.

Смысл партизанской войны — в максимизации ущерба противнику путем нанесения ударов по его инфраструктуре и логистике. Это стратегия слабого, но смысл ее не в том, чтобы водрузить знамя победы на рейхстаге, а в том, чтобы сделать цену продолжения боевых действий для более сильного противника настолько высокой, что продолжение этих боевых действий утрачивает для него смысл.

Иран в ходе войны с коалицией США-Израиль включил эту стратегию фактически с первых дней столкновений, и она стала полной неожиданностью как для самих его противников, так и для всех соседних стран. Никаких иных ответов, кроме прямых, у них не наблюдается до сих пор. А значит — эффективность лобовых ударов по Ирану в рамках подобной стратегии выглядит сомнительной при любом развитии событий.

Теперь в ту же игру начинает играть и Киев. Удары по российской промышленной инфраструктуре и по логистике стали ключевых фактором нынешнего этапа конфликта. И как и в случае с ирано-американским конфликтом, решения за Москву не видно — только «удары возмездия», то есть — такой же прямой ответ, как и у американцев.

Удары по логистическим распределительным центрам Вайлдберрис — новый этап этой стратегии. Гражданской эту инфраструктуру в условиях военного конфликта назвать можно с натяжкой, так как естественно, что она используется и в военных целях — собственно, вся экономика воюющей страны прямо или опосредовано в них задействована.

Помимо прямого материального ущерба здесь речь может идти и о структурном — ранее работающий канал снабжения оказывается под угрозой в любой момент и в любом месте. А потому все ранее работавшие схемы снабжения должны теперь пересматриваться, усложняться и — естественно — удорожаться. В чем, собственно, и заключается суть этой стратегии. В максимизации затрат на ведение боевых действий у противника.

Нет смысла говорить о том, что подобные объекты ничем не защищены, да и не могут быть защищены — на них банально не хватит никаких ресурсов. Можно поставить ПВО еще и вокруг этих объектов, но тогда придется ослаблять ее в других местах.

Стоит понимать, что при реализации такой стратегии будет нарастать и количество локальных каскадных кризисов — мы видим это по ситуации с кризисом топливным. К примеру, удары по портам отгрузки нефти приводят к тому, что ее приходится складировать в железнодорожных цистернах, что опять-таки создает растущие риски для узловых железнодорожных станций. Которые тоже прикрывать особо нечем.

Антипартизанская борьба возможна, даже если партизаном становится системный противник — но она требует крайне затратной ресурсоемкой встречной стратегии, что опять же — вполне вписывается в исходную концепцию максимизации расходов на ведение военного конфликта для более сильного противника. США даже не пытаются реализовывать подобную стратегию в отношении Ирана, отдавая себе отчет в сроках и затратах ресурсов на достижение явного победного результата. Чем создают Ирану очень широкое окно возможностей — и он активно им пользуется. По меньшей мере пока.

Вряд ли российско-украинский конфликт в этом смысле будет чем-то отличаться, так как даже его прямое ведение выглядит невероятно затратным. Для формирования принципиально новой концепции нет ни времени, ни ресурса. Поэтому, скорее всего, и здесь никаких изменений не предвидится, как и в конфликте США и Ирана.

Спор вокруг определения «тоталитарный режим» носит зачастую схоластический характер, хотя различие между авторитаризмом и тоталитаризмом, как двумя режимами взаимоотношений власти и общества, носит вполне инструментальный характер.

Авторитарный режим минимизирует участие общества в политике, включая и проявления лоялизма. Общество принудительно отстраняется от любой формы участия в выборе собственной судьбы — вплоть до репрессий в отношении тех, кто питает на этот счет хоть какие-то иллюзии.

Тоталитарное государство, напротив — делает формат участия в политике обязательным, причем настолько, что неучастие рассматривается как враждебный акт со всем вытекающими из этого последствиями. Однако у такого участия есть одно условие — оно должно быть в форме соучастия. Закон омерты, когда все повязаны одной кровью. Любое решение власти должно встречаться взрывом восторга и одобрения вне зависимости от того, по какому поводу аналогичный взрыв происходил вчера.

Причем это касается не только податного сословия — правящий нобилитет тоже обязан демонстрировать публичное одобрение в той же самой форме соучастия в происходящем. Наиболее характерной иллюстрацией подобного был памятный Совбез накануне перед началом СВО, где каждый нобиль был обязан в личном качестве публично под запись поддержать руководящее решение. В отличие от простых смертных, высшей касте было разрешено запинаться и изображать Промокашку из сцены ареста «Черной кошки» в сериале «Место встречи», но уже смердам такое послабление никто давать не намерен — для них предусмотрены серьезные сроки и поражение в правах.

Но это касается не только СВО, а вообще любых решений — в тоталитарном государстве отстранение от политики становится актом неповиновения и прямого вызова стабильности и устойчивости власти. Каждый обязан в любое время дня и ночи дать однозначный утвердительный ответ на любой вопрос об отношении к руководящим решениям.

Это, собственно, и есть отличие авторитаризма от тоталитарного государства.

✅|Закрытый канал

Месяц назад по НПЗ в Капотне был произведен первый результативный удар, после чего через два дня последовал «контрольный выстрел», запустившие топливный кризис во всей стране. Понятно, что все предыдущие события с ударами по объектам топливной инфраструктуры подтачивали устойчивость системы, но именно 16 июня стал днем, когда конструкция перестала держать.

По итогам месяца можно сказать, что теперь дефицит топлива стал новой нормой. Что не очень-то и удивительно: производство бензина в России было очень близко к спросу на него, и вывод в «неплановые ремонты» порядка 20-25 процентов мощностей переработки неизбежно должны были привести и привели к нынешнему положению вещей. Предложения по импорту бензина имеют то же самое узкое место: инфраструктура приема импортного бензина тоже находится под военным давлением и в любой момент может быть существенно нарушена.

В итоге решение кризиса переведено в плоскость не его разрешения (в условиях боевых действий это вообще бессмысленно), а в плоскость администрирования. Которое сводится в две возможные стратегии: распределение или переход к рыночному ценообразованию. Обе стратегии реализуются прямо сейчас и можно уже оценивать их эффективность и последствия. Третья стратегия носит бесструктурный характер — это адаптация самого населения к теперь уже очевидной норме хронического дефицита топлива. Первый угар паники и психоза сошел, все канистры залиты под самую пробку, и теперь население начинает меньше ездить, выбирать более экономные режимы вождения, в общем — приспосабливается. Прогнозы о том, что топливный кризис может стать аналогом хлебных бунтов в феврале 1917, не оправдались — и, наверное, не оправдаются и далее. Наш Февраль пройдет по совсем другому сценарию.

Наиболее логичным выглядит, конечно, рыночный принцип формирования цены на топливо — и Крым уже входит в этот режим. Судя по тому, что оттуда приходит, равновесная цена на топливо составляет сумму более чем в 200 рублей, но зато бензин начинает появляться в свободной продаже. В других регионах социальную стабильность понимают иначе, а потому там начинают процветать разные способы нормирования — один нелепее другого. Сам факт того, что единообразный подход отсутствует напрочь, и в каждом регионе изобретают свои собственные схемы, говорит о том, что федеральная власть продолжает находиться в полной нирване и категорически не намерена брать на себя всю полноту ответственности за происходящее, делегируя самое неприятное в регионы. Как и всегда.

В любом случае говорить о топливном кризисе уже не приходится — как кризис он закончился. Кризис подразумевает, что есть некая норма, а сам кризис — это временное отступление от нее. Но теперь можно точно сказать, что топливный дефицит стал новой нормой, а значит — никакого кризиса на самом деле уже нет. Он закончился естественным путем. Просто теперь мы будем жить именно так.

Единственный вопрос, который может возникнуть — это какая новая норма нас ожидает в будущем? В какой области и с чем именно? В том, что она нас ожидает, как раз сомнений никаких особенных нет.

Строго говоря, Галибаф - председатель парламента Ирана, и международное положение - это совершенно точно не его функционал. Для этого есть верховный лидер, президент, министр иностранных дел.

Однако верховного лидера предъявить так и не удается, и в данном случае причина даже не важна - жив ли он, искалечен до полной неподвижности и является ли вообще дееспособным - важно, что ни в каком виде нынешний верховный лидер после своего «избрания» так и не появился публично.

Однако если предположить, что как раз избрание Хаменеи в его нынешнем функциональном состоянии и было целью высшей правящей верхушки Ирана, то в целом «все идет по плану». Фактически страной управляет военная хунта, отодвинувшая в сторону духовных лиц, которым ранее вынужденно подчинялась. И теперь всё менее скрывает реальное положение дел.

Кстати, кое-что просто необходимо отметить - если до нападения США и Израиля Иран был теократическим государством с рахбаром как высшим руководителем и арбитром, и духовные лица периодически выступали со значимыми заявленими, то теперь вообще любая информация из Ирана идет исключительно из одной структуры - КСИР. И иногда - по сугубо текущим военным делам - от армии. Политическое руководство Ирана буквально исчезло, всем уже в открытую управляют генералы КСИР и выходцы из этой структуры, которая пронизывает все органы управления. Галибаф - как раз выходец, прямо связанный с Корпусом стражей.

Иначе говоря, агрессия США и Ирана привела к тому, что трехуровневое управление страной оказалось полностью разрушено, и теперь это полноценная хунтоподобная военная диктатура.

Хорошо это или плохо - нет никакого смысла обсуждать, так как непонятны критерии, что вообще в этой ситуации хорошо или нет. Важно то, что за крайне специфической силовой структурой теперь попросту нет никакого гражданского контроля. По сути, это то, к чему шло Исламское государство после своего прихода к власти на территории Сирии и Ирака. Получилось, кстати, довольно страшновато.

В истории были примерно похожие на КСИР субъекты - в Германии 1933-1945 годов это была структура СС, но у рейхсканцлера хватило ума, чтобы не позволить ей монополизировать силовой ресурс. У иранских аятолл тоже было достаточно разума, чтобы держать этого джинна в бутылке, хотя и всё с большим трудом.

Трамп разбил эту бутылку, а заодно перебил всех тех волшебников, которые могли ее запечатать снова. И теперь этот монстр существует безо всякого контроля.

И можно сказать с полной уверенностью - хорошего тут очень и очень немного.

Онищенко предложил считать человека молодым до 40 лет. С практической точки зрения это меняет мало что, так как каких-то специальных гарантий и льгот для человека в молодом возрасте не существует. Да, есть отдельные социальные программы для отдельных категорий детей, молодежи, молодых специалистов и так далее. Но именно для молодежи в целом - нет, да и, скорее всего, это действительно в некотором смысле нонсенс.

Молодому человеку нужны не столько гарантии, сколько условия, в которых он может реализовывать свой потенциал, условия, в которых он может накопить свой человеческий капитал. Если условия есть - вопрос льгот становится не критичным. Если их нет - льготы превращаются в элемент социального неравенства. В общем, подытоживая - практическая ценность «двигания» планки возраста для молодых людей выглядит сомнительно.

Но у нас есть еще одна категория населения, которая как раз считается именно от достижения возрастной черты: это пенсионеры. И вот здесь логика Онищенко поворачивается другой стороной: если мы считаем молодым человеком сорокалетнего, то немного нелепо считать пожилым и старым 65-летнего. Всего-то двадцать пять лет между ними.

А значит - можно через какое-то время поставить вопрос о движении возрастной планки уже и для этой категории населения. Жить стали лучше, жить стали дольше - а не пора ли снова отнестись с пониманием? Тем более, что времена нынче непростые, нужно проявить ответственность перед страной.

Так что сорокалетняя молодежь - это то, что на поверхности. Реальная цель новации, возможно, немного в другом.

✅|Закрытый канал

Буквально новость дня - смерть американского сенатора. Российские СМИ прямо-таки взорвались ею в парадигме «ну теперь-то политика Штатов изменится, главный ястреб умер».

Это примерно та же история, что и с необузданной радостью тех же самых СМИ на избрание Трампа - ужо теперь-то мы будем дружить…

В реальности Грэм выполнял востребованный функционал, который существует в американской политике с ним или без него. Не будет Грэма - будет новый ястреб, как бы еще не круче.

Вообще, избыточное внимание к событиям «где-то там» иллюстрирует вторичность тех, кто бросается на эти события, как облезлый кот на очистки. Тут одно из двух - либо чувство собственной значимости, державность, геостратегическое доминирование и вот это всё - либо неадекватная реакция на любое мало-мальское сообщение «из-за речки». Одновременно это совершенно не сочетается.

На самом деле безопасность таких инфраструктурных проектов прекрасно обеспечивается договоренностями с теми же самыми «террористами», которые по сути, являются обычными местными партизанами. Будут просто платить им за проход через подконтрольную им территорию - и никаких проблем.

Как именно это будет оформлено - отдельный вопрос. В состав консорциума вполне могут ввести какую-то «прокладку», которая и будет выплачивать отступные. Дело техники на самом деле.

Партизаны в самых разных регионах ведут самый разный бизнес, торгуя темой безопасности - причем не только с официальными, но и с криминальными структурами. Та же колумбийская ФАРК прекрасно получала отступные за наркотрафик через ее территорию, а после того, как картели были серьезно ослаблены, вообще перехватила саму торговлю кокаином.

В общем, как раз с этой стороны проблем можно ожидать менее всего - разве что какие-то залетные боевики могут быть не в курсе солидных договоренностей - но это уже головная боль «партнеров», как они будут обеспечивать контроль.

А вот то, что инфраструктура нефтепровода пока совершенно не готова к перекачке крупных объемов нефти - да. Да и сам нефтепровод выглядит сейчас невпечатляюще - его проектная мощность составляла 300 т. баррелей в сутки, а построен он был аж в 1952 году. Фактически сейчас нужно не ремонтировать, а строить его заново вместе со все инфраструктурой - эхо войны, надо понимать. И планы такие есть - первоначальный проект реконструкции предусматривал две трубы (для тяжелой и легкой нефти) мощностью в 700 т. баррелей в сутки, теперь замахиваются на пропускную способность в полтора миллиона баррелей в сутки в общей сложности - в таком формате это уже будет вполне серьезный проект.

К нему придется основательно перестраивать и сам порт Банияса, но в целом этот проект уже не просто в смелых мечтах, а вполне в рабочем состоянии.

Нынешний «временный» президент Сирии Шараа - выходец из самой верхушки сирийской знати (его дядя, между прочим, был вице-президентом страны при Асаде), плюс к этому он же был одним из самых влиятельных полевых командиров в период гражданской войны - так что ему и карты в руки, тем более, что проект даст в бюджет страны (и в казну семьи Шараа) очень неплохой приварок.

На заправках уже наряды полиции, казаки и бдительные патрули из граждан. Теперь вот еще будут учителя-задушевники. Где-то уже рейв-пати в очереди на АЗС рекламируют. Скоро подтянутся мобильные туалеты и передвижные ларьки с водой и бутербродами, будут бабушки ходить пирожки продавать, а там, глядишь, с опустевших трасс и девушки перетекать начнут. Стихийно возникает новая экономика - экономика очереди за бензином.

Плохо не то что мы в ж…пе. Хуже, что мы в ней обустраиваемся ©

Один из богатейших российских бизнесменов Андрей Мельниченко озвучил пять возможных сценариев дальнейшего развития ситуации для всей страны. Четыре из них носят катастрофический характер, пятый — скорее, сугубо дежурный — про то, что можно войти в сценарий нормального развития с уважением прав человека, процветанием и выстраиванием общей системы региональной и глобальной безопасности.

Наверное, можно при желании найти еще один-два возможных сценария развития происходящих событий, но здесь интересно немного другое: Мельниченко вообще не упоминает вариант стабилизации и фиксации нынешнего режима. Иначе говоря, в то, что у него есть хоть какое-то будущее, ни рационально, ни на уровне иррациональных пожеланий, шансы оценивать бессмысленно — они заведомо нулевые. По сути, уже не просто диссиденты, иноагенты и экстремисты, а опора этого режима отказывает ему в шансах на существование в его нынешнем виде. Шансы же его трансформации он оценивает весьма скептически — ей как раз и посвящены первые четыре катастрофических сценария.

Но здесь есть и то, что Мельниченко не рискнул озвучивать (по понятным причинам — даже у таких людей есть пределы публичной откровенности): смена режима означает в первую очередь смену модели развития. А значит — и полную смену правящей элиты, которая составляет с моделью развития комплементарную пару: убери одно, неизбежно исчезнет и другое. Без смены модели любая трансформация режима будет сведена сугубо к персоналиям, не устраняя противоречий, которые ведут ее к катастрофе.

До таких смелых прогнозов Мельниченко не дошел, что, в общем-то, не беда: умный поймет, глупому и не надо. Но факт остается фактом: по сути, любое развитие событий ведет к серьезному «перетряхиванию» всей правящей страты, в предельном виде — ее полной и бесповоротной замены. С последующим неизбежным пересмотром вопросов собственности, тем более, что в сегодняшней России собственность неотделима от власти и наоборот.

Иначе говоря, Мельниченко говорит о наступающей эпохе тотальной нестабильности в стране, так как любой из упомянутых им сюжетов ведет либо к фрагментации сегодняшнего пространства, либо о его пересборке — что тоже невозможно без сноса сегодняшних конструкций до самого фундамента (а, возможно, и до уровня котлована под ним).

При этом сомневаться в сказанном им особенно не приходится: на уровне ощущений, на уровне аналогий и на уровне любого системного анализа сегодняшнее состояние режима можно оценивать одним словом — агония. Это опасное состояние, так как бьющийся в агонии крокодил может натворить много чего. А мы уже видим, что тихая кончина режима — это точно не то, что ожидает нас в будущем. Все будет происходить в достаточно экстремальном варианте (а возможно, что он уже реализуется, просто мы еще не можем этого осознать)

✅|Закрытый канал

Новое измерение военных действий вынуждает задаться вполне системным вопросом. Украинские удары по инфраструктуре становятся всё более масштабными, и, собственно, как раз за счет масштаба начинают быть всё более эффективными просто потому, что у любой обороны есть предел насыщения. Даже при понятных и очевидных ограничениях на информацию в официальных сводках нетто-показатели применения беспилотников по дальним целям динамически растут. Причины в данном случае имеют вторичное значение — здесь важна именно динамика. И значит, следует ожидать ее дальнейшего увеличения, а значит — и еще более разрушительного эффекта.

Однако вопрос выглядит иначе. Допустим, что будет заключено какое-то соглашение о прекращении огня. Пока это весьма фантастическое предположение, но допустим. Проблема в том, что по всем канонам обоюдное прекращение боевых действий становится реальным только после взаимного истощения и признания каждой стороной (хотя бы для себя) невозможности дальнейшего увеличения интенсивности боевых действий. Однако как раз со стороны Киева именно сейчас наблюдается явный кураж, так как их стратегия начала приносить плоды, которые в России уже ощущаются километровыми очередями на АЗС. И это, как мы все понимаем, лишь начало, так как топливный кризис (а судя по всему, это уже новая норма) неизбежно повлечет за собой каскадные кризисы во многих других отраслях.

При этом беспилотники бьют не только по инфраструктуре топливной — под ударами и логистика. Налеты на порты создают угрозу транспортной связности страны с окружающим пространством. И дело даже не в том, каковы повреждения, а в удорожании перевозок — страховщики вообще достаточно нервно относятся к подобным страховым случаям, которые ко всему становятся все более масштабными.

Раз всё это так — то теперь возникает очень большое сомнение в том, что Киев сам готов на перемирие в любой форме. На словах — естественно, но на деле именно сейчас совершенно не тот момент, когда такое желание может стать подавляющим. Наоборот — пока проглядывает лишь стимул для увеличения интенсивности ударов.

Но даже в случае заключения соглашения раскрученная машина по нанесению ударов вряд ли встанет как вкопанная. Особенно с учетом того, что украинская армия — это не строго централизованная структура, а по сути, сетевое образование разных командований, действующих относительно автономно. Войска беспилотных систем (иначе «птицы Мадяра») - наиболее автономная структура из всех сегодня воюющих. Более того — у российских нефтяников, газовиков и сырьевиков вообще есть серьезные конкуренты на мировом рынке, и вряд ли стоит удивляться, если вдруг выяснится, что именно эти конкуренты являются спонсорами беспилотных войск Украины — выгода тут слишком явная. Поэтому неужели какой-то пустяк вроде заключенного (гипотетически) перемирия станет на пути выгодного бизнеса «птиц»?

В этом смысле нужно понимать, что любые предположения о завершении конфликта через тот или иной вариант заключения соглашений — это почти миф и блеф. Военные действия превратились в сложный структурированный системный порядок, где политические и бизнес-интересы переплетены настолько сильно, что отделить их один от другого — задача крайне непростая. А значит — пока ни малейших предпосылок для умиротворения ситуации не просматривается. Скорее — наоборот.

В реальности условному Западу глубоко плевать на бандитские разборки дикарей с задворок цивилизации. Никаких неудобных вопросов именно по этому поводу задавать никто не будет в принципе.

Единственный вопрос и условие, которые могут быть озвучены - проследите за тем, чтобы ваши криминальные фестивали проходили где-то на удаленных территориях, а не у нас. Уважаемые люди очень беспокоятся, когда какие-то туземцы режут друг друга у них под окнами.

Крайне продуктивная и вдохновляющая идея, но немного, скажем так - нежизненная.

Крупные НПЗ строились не просто так - к ним проще подвести трубу, организовать логистику, создать сеть нефтебаз, внедрить системы контроля и так далее. Логика индустриального модерна, доведенная до предела.

Строить сеть небольших перерабатывающих предприятий - это кардинальная смена всей концепции, так как для них нужно будет организовать диверсифицированную сеть поставок сырья, создать сбытовые сети, кратно увеличить системы контроля (без которых эти небольшие предприятия с удовольствием начнут гнать бодягу и суррогаты) - в общем, дело небыстрое. Главный вопрос - а есть ли технологии малотоннажного производства нефтепродуктов? Есть ли поставщики и сервисные компании, способные в сжатые сроки поставить, наладить и организовать техническое сопровождение таких производств?

Тут мотор для кукурузника шестидесятых годов прошлого века стал неподъемной задачей, а забайкальский губернатор замахивается на неизведанное.

Теоретически такие малые предприятия по варке топлива уже существовали - в Чечне во время известных событий девяностых годов, когда местные бизнесмены врезались в трубу, ставили рядом с ней «самовар» и тут же у дороги продавали полученный продукт чуть ли не трехлитровыми банками. Сливая отходы производства непосредственно рядом с производственной площадкой. Если кризис затянется - то мы вполне можем увидеть это снова.

В реальности идея губернатора Забайкалья вполне здравая, нужно отметить. Но это точно не антикризисная мера. Ею нужно было начинать заниматься лет десять назад, причем системно и упорно. Но это же означало возникновение жесткой конкуренции с крупными производителями, которые вряд ли благодушно взирали бы на какую-то мелочь, отрывающую у них долю рынка. В условиях, когда малый бизнес в стране душится на системном уровне, такая идея изначально выглядела чистой фантастикой.

Поэтому высказать ее - почему бы и нет? Дело хорошее. Но это не вопрос завтра, не вопрос даже будущего года (хотя какую-нибудь одиночную потемкинскую деревню, наверное, построить и можно). А кризис - вот он, уже прямо сейчас.

Любая экстремальная ситуация, будь то война или, к примеру, нынешний топливный кризис, развиваются в целом согласно одним и тем же закономерностям, характерным для любых сложных систем. Если война в силу каких-либо причин не проходит в формате блиц-крига, она через достаточно характерное время (приблизительно 3 месяца) входит в состояние затяжной, еще через полгода приобретает признаки самоподдерживающейся системы, «обрастает» большим количеством разнообразных механизмов и связей, удерживающих ее в таком равновесном состоянии — и тогда прекращение войны через победу/поражение или заключение договоренностей становится крайне непростым делом.

С иными кризисами всё так же. Есть короткое окно возможностей, когда кризис может быть купирован реактивными и правильными решениями, однако если этого не происходит, кризис переходит в сбалансированное состояние и становится новой нормой. В таком случае его разрешение требует гораздо больших усилий, времени и ресурсов и как правило, возвращение к докризисной ситуации уже невозможно — есть такое мудреное понятие «гистерезис», которое как раз и объясняет, почему вернуться обратно не получится.

С нынешним топливным кризисом всё развивается именно так. Реактивные меры не дали видимого эффекта, соответственно, топливный дефицит становится самоподдерживающимся фактором и новой нормальностью, с которой теперь придется жить достаточно долго. Причина известна — выведение из строя производственных мощностей переработки нефти до уровней, которые перестают обеспечивать баланс стандартного спроса и предложения. Импорт готовых топлив извне (Беларусь, Индия, иные «партнеры») - может снизить остроту кризиса, но не разрешить его, так как, во-первых, это само по себе не так уж и быстро, во-вторых, режим изоляции и санкций создает нешуточные проблемы поставок. В-третьих, сама инфраструктура и логистика России не приспособлена для импорта нефтепродуктов, она ориентирована на их экспорт, поэтому ее перенастройка — это тоже вопрос непростой и длительный.

При этом динамика кризиса пока есть величина возрастающая: налеты беспилотников продолжаются, выбытие производственных мощностей — тоже. Прилет по Омскому НПЗ (одному из крупнейших в стране) тому подтверждение. Не стоит забывать и об отложенных эффектах топливного дефицита, которые начинают проявляться буквально во всех отраслях, и выйдут на пиковый уровень примерно к осени. И это если не считать непредвиденные факторы и каскадные эффекты, возможность возникновения которых — вопрос вероятностный.

Наконец, есть еще один фактор: если ранее Кремль проявлял жесткость в вопросе о перемирии, рассчитывая на достижение результата военным путем, то теперь Киев может решить, что ухватил бога за бороду, и тормозить переговорный процесс, рассчитывая на ухудшение обстановки в России. Строго говоря, оба расчета выглядят крайне сомнительными, но потребуется время, и возможно — значительное — чтобы обе стороны пришли к такому выводу.

Сказанное означает, что обмен ударами по инфраструктурам обеих стран будет продолжаться и далее (по меньшей мере в обозримой перспективе точно). Более того: даже если будут достигнуто соглашение о любой форме заморозки конфликта «на земле», война в воздухе стала самостоятельным фактором — и теперь решать, что делать еще и с ней, придется так же отдельно. Парадокс этой войны в том, что она носит почти уникальный характер — оба противника захватили господство в воздухе и наносят удары друг по другу с достаточной степенью эффективности. Обычно же господство в воздухе захватывает одна сторона, она же и использует его как свое преимущество. Сейчас всё иначе.