Когда мы начинали этот цикл, обещали закопаться в истоки конфликта настолько глубоко, насколько это потребуется. Вряд ли кто-то предполагал, что копать придется аж до середины XIX века.

Предыдущие тексты отвечали на вопрос, почему столкновение стало почти неизбежным. Теперь нас интересует другое, почему оно развивается именно так и к чему может привести? Ответ удобнее искать там, где расстановка сил, мотивы и география совпадают с нынешними почти полностью — в Крымской войне 1853–1856 годов.

Крымская война началась как русско-турецкий конфликт из-за святых мест и прав православных подданных султана. Уже через год против России сложилась коалиция Британии, Франции и Сардинии, а Австрия ультиматумом вынудила русские войска покинуть Дунайские княжества. Хотя в памяти она осталась осадой Севастополя, на деле театр был шире — бои шли на Кавказе, в Балтике, на Белом море и даже на Тихом океане. Падение Севастополя привело к Парижскому миру 1856 года, запретившему России держать флот на Черном море.

В расстановке ролей параллель очевидна.

Россия и тогда, и теперь — держава, стремящаяся пересмотреть сложившийся региональный порядок. В XIX веке — на Балканах, Дунае и проливах, сегодня — на постсоветском пространстве и в архитектуре европейской безопасности. Украина функционально занимает место Османской империи. Как и Порта, она непосредственно защищает свою территорию, но для ее внешних союзников конфликт это вопрос баланса сил. Запад поддерживает Киев не из симпатии, а ради недопущения чрезмерного усиления России.

Русские и русскоязычные граждане Украины во многом аналогичны православным подданным султана, чья связь с Россией служила основанием для вмешательства. Крым же и тогда, и теперь — ключ к Черному морю. От контроля над полуостровом зависят флот, морские коммуникации, южный театр, порты и прибрежная инфраструктура.

Повторились и ошибки расчета.

Николай I полагал, что Османская империя рассыплется от первого удара, что европейские державы не объединятся в коалицию, а конфликт останется локальным. Однако страх перед российским успехом оказался сильнее взаимных обид. Цели же внутри коалиции сильно различались, Британия стремилась к серьезному ослаблению России, Франция — к эффектной победе и скорейшему миру, Османская империя к выживанию.

Особенно показателен ожидаемый союзник. Николай I считал, что Австрия, спасенная Россией в 1849 году, сохранит благожелательный нейтралитет. Та ответила ультиматумом. Благодарность не была категорией большой политики. Сходно и с Китаем сегодня, на который был явный расчет. Пекин поддерживает не Россию как таковую, а лишь такое ее состояние, которое выгодно ему самому. Ему не нужна ни полная победа Запада, ни слишком сильная Россия.

Война, начатая с расчетом на короткую кампанию, неуклонно превратилась в войну на истощение. Маневр сменился позиционной борьбой, а решающим фактором стали промышленная база, логистика и способность к массовому производству. Тогда первую роль начал играть паровой флот, железные дороги, нарезное оружие и телеграф. Война серьезно изменилась. Сегодня в роли паровых кораблей — беспилотники, спутники, высокоточное оружие, РЭБ и скорость адаптации. И там, и там общество заполняло прорехи бюрократии, сестры милосердия и Н.И. Пирогов стали прообразами волонтерских сборов сегодня.

Но главный урок глубже. Став «жандармом Европы», Российская империя не смогла предложить ей внятной модели будущего. Все, что она могла противопоставить идеям прогресса, наций и перемен, так это бесконечное сохранение монархического настоящего. У противников был образ будущего, пусть спорный. У Петербурга его не было.

Именно этот вакуум после Крымской войны не остался пустым — он открыл дорогу и Великим реформам, и великим потрясениям русской истории. Когда государство не предлагает будущего, его неизбежно начинают предлагать другие силы, и далеко не всегда умеренные. Этот урок важно держать в уме и сегодня.