И еще раз о Парижском конгрессе и мирном договоре.

Общепринятой точкой зрения отчего-то является тезис о страшном поражении и неслыханном унижении России в результате Крымской войны. Это далеко не так. «Но как быть теперь, после Черной речки, после падения Севастополя? Продолжать войну было возможно, жизненные центры России не были затронуты, никаких симптомов упадка духа, растерянности, малодушия в армии не наблюдалось. Но было ясно, что хотя физическая возможность продолжать войну еще имеется, однако на победу надежд уже никаких нет и, главное, нельзя вполне ручаться за настроение в тылу.

Крепостная масса была и оставалась уже не совсем «спящим» вулканом. Многие, очень многие на верхах переживали этой зимой 1855/56 г. настроения Александры Осиповны Смирновой, которая растерянно металась и либеральничала в переписке с Иваном Аксаковым, когда думала, что война будет продолжаться, — и мигом оборвала с ним отношения, как только разнеслись слухи, что Наполеон III согласен на мир и что царь завел с ним какие-то сношения… Аксаков иронически объяснил, что он вполне понимает внезапную перемену в своей корреспондентке, которую, очевидно, приободрили слухи о мире. Царское окружение, подобно Смирновой, имело основания беспокоиться — продолжение войны могло стать началом бурного крестьянского движения».
 
Да, речь шла о проигранной военной кампании, что для Санкт-Петербурга было обидно и непривычно, но вопрос о военной катастрофе не стоял. Проблемы, как видно, носили глубоко внутренний характер.
 
Наверное, поэтому надо быть аккуратнее с аналогиями, которыми стали вдруг грешить многочисленные российские эксперты и политологи.