При всем уважении к Андрею Калитину, от его текста веет какой-то совсем уж явной демагогией. Попытка представить обращения к внешним адресатам как признак общественной слабости и инфантильности является упрощением, которое игнорирует контекст, в котором эти практики возникают.

Речь идет не о «поиске сильного начальника», а о реакции на системно ограниченные возможности влияния на ситуацию внутри страны. Когда формальные каналы обратной связи не работают или работают имитационно, люди начинают искать любые способы сделать проблему видимой. Это может принимать и ироничные, и гротескные формы — но за ними стоит вполне рациональная логика: если внутри достучаться невозможно, внимание пытаются вывести за пределы системы. Это не признак наивности, а индикатор институционального тупика.

Не менее спорной выглядит и линия с упреком в адрес «народа», который якобы не способен к самостоятельному действию и лишь меняет адресатов своих просьб. Эта риторика удобна, потому что снимает ответственность с самой системы управления, перекладывая ее на абстрактную «ментальность». Но она рассыпается при попытке ответить на простой вопрос: что именно предлагается людям делать самостоятельно в существующих условиях? Взять на себя функции, к которым у них нет ни полномочий, ни ресурсов? Игнорировать вертикаль управления? Создавать параллельные структуры? Ответа на этот вопрос нет — и это показательно.

При этом примеры самоорганизации есть, и их немало. Проблема в том, что такие инициативы регулярно сталкиваются с давлением или ограничениями. Кампании против локальных застроек, экологические протесты, попытки выстроить независимую муниципальную политику — все это в последние годы либо подавлялось, либо брало под контроль и лишалось субъектности. Ситуации в Екатеринбурге, Шиесе, вокруг Куштау, давление на муниципальных депутатов в крупных городах — это не исключения, а повторяющийся сценарий, при котором любая автономная активность воспринимается как угроза управляемости.

В результате формируется парадоксальная конструкция: от общества ожидают инициативы и ответственности, но любые формы самостоятельного действия, не встроенные в вертикаль, системно ограничиваются. В таких условиях обвинения в «пассивности» выглядят как минимум некорректно. Речь идет не об отсутствии способности к самоорганизации, а о среде, в которой эта способность не конвертируется в устойчивый результат.

Поэтому обращения к внешним фигурам — даже в заведомо гиперболизированной форме — это не проявление зависимости, а способ обозначить проблему в ситуации, где внутренние механизмы не работают. Это форма публичного сигнала, пусть и облеченная в иронию. И смеяться над ней проще, чем признать, что она возникает не из культурной привычки, а из институциональных ограничений.

В этом смысле корень проблемы лежит не в обществе, а в управленческой модели, которая воспринимает инициативу снизу как потенциальный риск. Пока эта логика сохраняется, любые упреки в адрес «слабого народа» будут выглядеть попыткой подменить разговор о системе разговором о характере людей.

@matter_of_chance