Очень точная заметка Ильи Гращенкова поднимает вопрос о том, каким может быть лицо региональной протестной повестки.

Отличительная черта Бони в том, что это, условно говоря, лидер «столичного формата». Она существует в логике медиа, а не в логике территории. Ее высказывание само по себе становится событием потому что возникает эффект неожиданности: человек, ранее дистанцированный от внутренней повестки, вдруг начинает говорить о ней. Но за этим нет ни укорененности, ни вовлеченности, ни, что принципиально, зависимости от тех условий, о которых идет речь. Это позиция наблюдателя, а не участника. Именно поэтому из нее и ей подобных не получится полноценный лидер, это просто ситуативная вспышка (которую государственная медиамашина в очередной раз приняла за мишень и принялась палить в нее изо всех пушек). Такая реакция, кстати, сама по себе многое говорит о текущем восприятии угроз: система по-прежнему лучше видит медийные раздражители, чем реальные процессы на местах.

Однако если говорить именно о регионах, то там лидерство совершенно иного качества. Главное отличие, оно всегда — результат каких-то практических проблем, которые остались вне поля зрения государства. И чем дольше эти проблемы игнорируются или откладываются, тем плотнее вокруг них формируется горизонтальная кооперация. А учитывая, что государство сейчас большую часть периферийных процессов поставило на стоп, то из него поля зрения будут выпадать все большие фрагменты. Взять хоть, к примеру, многострадальный Дагестан. Да, федеральная помощь и внимание были привлечены, однако это произошло со значимым для такого уровня ЧС временным лагом. Поэтому героями и спасителями стали те люди, которые в первые часы трагедии организовали сборы и доставку гуманитарки и стоя по пояс в воде искали пропавших без вести, вытаскивали детей, стариков и женщин. Это не медийные фигуры, а люди, встроенные в ткань локального сообщества. Официальные же лица в такой ситуации выглядели в лучшем случае запоздавшей помощью, а то и вовсе — ненужной помехой. Целая волна пародий на мизансцену с депутатом Хамзаевым и котенком это очень хорошо отражает.

Периферийная оппозиция рождается не тогда, когда какая-то популярная персона неожиданно обращает очи на ситуацию в условном Энске, а тогда, когда люди начинают чувствовать себя забытыми государством и после этого образуют сети взаимопомощи и начинают решать свои проблемы сами. Это принципиально другой тип политичности — не декларативный, а практический. И именно он со временем начинает оформляться в устойчивые структуры доверия, которые уже не нуждаются во внешней легитимации.

А когда государство все-таки решает применить потом на такой территории полномочия, то с удивлением для себя выясняет, что ему там совсем не рады и никто его уже не ждет. Функции, которые оно должно было выполнять, уже кем-то заняты. Так в официальном нарративе и появляются потом все эти «оппозиционеры» из провинции — хотя по факту речь идет о людях, которые просто первыми начали действовать там, где государство отсутствовало. Это уже не один узнаваемый медийный персонаж, которого можно оскорбить в федеральном эфире и тем самым закрыть тему. Эта «оппозиция» децентрализована, у нее много лиц и проявлений — в зависимости от региона, от конкретной проблемы, от истории локального сообщества. В одном месте это будут сельхозпроизводители, в другом — обманутые дольщики, в третьем — жители поселка без чистой воды. Их невозможно перестрелять дерзкими фразами в ток-шоу, потому что у них нет единого эфирного образа. С ними нельзя точечно “договориться” через бюрократические механизмы - за мандат или должность, потому что они не имеют формального лидера, которого можно кооптировать или запугать. Их крайне сложно дискредитировать, эти люди - члены своего локального сообщества, а не релоканты в Монако (то есть бороться с ними при помощи Владимира Соловьева совершенно невозможно). А вот что с ними делать, как с ними работать и как взаимодействовать, понимания нет - и это для системы является главным внутриполитическим вызовом в нынешнем цикле.

@matter_of_chance