Любой митинг сегодня, даже если он официально согласован, как в Краснодаре, — это всегда игра с высокими ставками, исход которой неочевиден даже для организаторов. С одной стороны, мы видим тотальное ужесточение, отказ в согласованиях под самыми разными предлогами, превращающие публичную активность в заведомо конфликтный сценарий. С другой — даже когда власти неожиданно идут навстречу и разрешают мероприятие, это не снимает напряжение, а скорее создает иллюзию легитимности для действий, которые могут последовать за ним. Риски провокаций, эскалации и, как следствие, очередного витка закручивания гаек остаются колоссальными. По сути, сама ткань публичной политики в России сегодня устроена так, что любой выход на улицу превращается в экзистенциальный выбор.

И на этом фоне особенно любопытно наблюдать за тем, как трансформируется отношение к тому единственному легитимному полю, которое формально остается доступным для волеизъявления, — к выборам в Госдуму, которые намечены на осень. Надо честно признать: для большинства населения России эти выборы долгое время находились где-то далеко за пределами фокуса внимания. И это неудивительно. Качество современных «народных избранников», превративших Госдуму в декоративный орган с предсказуемой функцией голосования «как надо», давно отбило всякий интерес к самому процессу. К президентским выборам или губернаторским кампаниям в регионах отношение всегда было иное — там чувствовалась хотя бы иллюзия борьбы или персональной ответственности первого лица.

Однако сейчас мы наблюдаем удивительный сдвиг. В разных, не связанных друг с другом кругах — от оппозиционно настроенных горожан до вполне аполитичных знакомых — все чаще всплывает один и тот же вопрос: «А стоит ли вообще идти на эти выборы?» И впервые за долгое время ответ на него перестает быть очевидно циничным. Многие сходятся на том, что идти стоит. Не потому, что вдруг проснулась вера в отдельных кандидатов или партийные списки. А потому, что для многих это остается последним способом открыто, без риска уголовных дел и административных арестов, продемонстрировать власти свое реальное присутствие.

Речь идет не о голосовании за «Новых людей» или кого-то еще в рамках предложенной бюллетеней номенклатуры. Речь о принципиально ином действии — от порчи бюллетеня до осознанной явки как акта демонстрации. Люди делают ставку на массовость. На то, что если на участки придет не привычные 30–40% «нарисованных» административным ресурсом избирателей, а реально недовольные граждане, пусть даже с испорченными бланками, это станет для власти сигналом, который невозможно будет списать на погоду или низкую конъюнктуру. Это попытка напомнить о своем численном присутствии, используя ту самую дверь, которую власть оставила приоткрытой, видимо, для сохранения видимости легитимности.

И вот здесь возникает ключевой вопрос: того ли эффекта добивалась власть, выстраивая эту систему запретительного огораживания? Многие связывают нынешнюю волну ограничений и шум вокруг мессенджеров именно с подготовкой к ЕДГ. Предполагалось, что у людей просто не останется инструментов для консолидации. Однако практика показывает обратное. И в результате мы видим обратный эффект: попытка запереть общество в клетке цифровых и физических запретов привела к тому, что последняя оставшаяся легальная опция — избирательный участок — вдруг начала восприниматься как пространство возможного волеизъявления. Если улица перекрыта, а мессенджеры замедлены, то единственным окном, где власть хотя бы формально обязана зафиксировать твое присутствие, остается кабинка для голосования.

Чем меньше легальных способов высказывания остается, тем более весомым становится каждый из оставшихся. Осенние выборы рискуют превратиться не в соревнование партий, а в референдум о численности и настроении тех, кого система пыталась загнать в режим тишины.

@matter_of_chance