Если отбросить публицистический пафос о «некрополитике», то в сухом остатке мы имеем классический пример того, как социум реагирует на длительные и жесткие перегрузки. Кейс одинцовской поножовщины вполне укладывается в теории социальной психологии. Существует классическое исследование Ховланда и Сирса 1940 года, которое на длинном временном отрезке (с 1882 по 1930 год) выявило жесткую отрицательную корреляцию между ценой на хлопок и количеством судов Линча в южных штатах США. Чем ниже падали доходы фермеров, тем выше подскакивала кривая насилия в отношении чернокожего населения. Это базовый закон смещенной агрессии: экономическая фрустрация ищет выход не в борьбе с макроэкономическими причинами (это слишком сложно и опасно), а в атаке на наиболее доступную и маркированную группу «чужих».

Современные метаанализы, например, работа Грина, Глейзера и Рича, уточняют эту модель, вводя понятие «воспринимаемой угрозы». Для всплеска ксенофобии и немотивированной агрессии не обязательно, чтобы люди буквально голодали. Достаточно резкого роста разрыва между ожиданиями и реальностью — так называемой относительной депривации. И здесь мы переходим к нашей региональной фактуре. Если посмотреть на сухие цифры Росстата и независимых мониторингов, мы видим классическую прелюдию к социальному взрыву. Коэффициент Джини (индекс расслоения доходов) в России ползет вверх, маскируясь под рост номинальных зарплат, разгоняемых оборонзаказом. Но региональная инфляция, особенно в сегменте продовольствия и услуг ЖКХ, съедает этот рост быстрее, чем печатный станок успевает работать. В регионах формируется класс «новых бедных» — людей, которые формально заняты, но чья покупательная способность деградирует ежемесячно.

Психологическая надстройка над этим экономическим базисом работает безотказно. Исследования в рамках Теории управления страхом смерти (Terror Management Theory, TMT) доказывают: когда в информационном поле доминирует тема смерти и экзистенциальной угрозы (а наша пропаганда работает именно в этом регистре 24/7), у индивида резко возрастает потребность в защите своего «культурного мировоззрения». Это автоматически ведет к дегуманизации всех, кто не вписывается в понятие «свой». Метаисследования ксенофобии показывают, что в условиях стресса мозг переключается в режим бинарного восприятия «свой-чужой», отключая сложные когнитивные функции эмпатии.

Проблема ненависти в том, что она никогда не остается в заданных берегах. Невозможно предсказать, кто завтра будет назначен «другим» и на ком сфокусируется коллективное бессознательное. Сегодня это трудовой мигрант, завтра — человек с «неправильными» политическими взглядами, послезавтра — рыжий, очкарик или велосипедист. В этом контексте детали одинцовской трагедии особенно показательны и пугающи. Мы знаем, что первоначальной целью школьника была учительница математики — фигура, олицетворяющая школьную иерархию и требовательность. Национальная тема, которую сейчас так активно муссируют, всплыла, по сути, случайно. Не найдя первую мишень, триггер сработал на вторую. Это сбой в матрице управления агрессией. Когда первоначальная цель (учитель) оказалась недоступна, вектор атаки мгновенно сместился. Это подтверждает тезис о том, что объективная причина ненависти вторична. Первична потребность в разрядке. И если взрослые пока сублимируют эту агрессию, то молодежь, чья префронтальная кора (отвечающая за контроль импульсов) еще не сформирована, переходит к прямым действиям.

@matter_of_chance