В 2010-е годы мне довелось быть партнёром одного из крупнейших российских инвестиционных фондов, занимавшихся таким специфическим видом финансирования как мезонин. Мезонинное финансирование предполагает, что клиент получает текущее финансирование на условиях лучше, чем если бы обратился в банк, но за это отдаёт фонду долю в компании.

Поток проектов был огромным. За годы работы я отсмотрел заявки от примерно полутора тысяч российских компаний: от лидеров рынка, которые у всех на слуху, до региональных игроков.

Сейчас, читая новости, я часто натыкаюсь на знакомые названия из прошлого. И очень часто в контексте, что тот или иной банк эту компанию продаёт. И мне понятно, почему это происходит: деньги были нужны, компания вынуждена была взять кредит или под слишком высокую ставку, или на слишком короткий срок, не смогла обслуживать, допустила дефолт и... вот.

Но эту компанию не банкротят. Её продают. То есть она операционно устойчива, просто доходность у неё ниже ставки банковского кредита.

И каждый раз, сталкиваясь с такими новостями, я вспоминаю собственников этих компаний, с которыми когда-то пересекался — воодушевлённых своим делом, вдохновлённо рассказывающих о своих проектах. И оставшихся без всего. Банковские поручительства по российским законам не сгорают даже при банкротстве — в России нет права на предпринимательскую ошибку, такая ошибка по российским законам лишает всего и вгоняет в кабалу на весь остаток жизни.

Сопоставляя трагичные истории их жизни с довольными отчётами банков о рекордных прибылях, всматриваясь в холодное лицо Набиуллиной, рассуждающей об экономике, как о цифрах, а не о людях, стоящих за этими цифрами, я почему-то перестаю удивляться, почему с 2012 года инвестиции в России не покрывают даже амортизацию.