Кладбище как политический текст

Октябрь – подходящее время поговорить о смерти. Не потому что Хэллоуин, а потому что осень обнажает структуры: когда опадают листья, виден каркас.

В последнюю поездку в Париж я взял персональную экскурсию по Пер-Лашез. Для человека, который провел полтора года, создавая первое в России СМИ о смерти, это было логичным шагом. Хотя моя связь с ритуальной отраслью началась гораздо раньше – примерно на столетие.

До революции 1917 года мои предки владели похоронным агентством в Одесском переулке в Самаре. В семейном архиве сохранились фотографии – солидные конторы, серьёзные лица людей, для которых смерть была не табу, а бизнесом. Потом пришла революция, и вместе с трестом исчезла возможность спокойно говорить об этой теме.

Табу держалось почти век. К 2017-му году в России смерть обсуждали двумя способами: либо на кухне шепотом, либо в криминальной хронике. Культурной рамки не было. Я это понял, когда начал ездить по кладбищам – от Стокгольма до Гонконга. За границей кладбища выглядели как парки, в России – как свалки с оградками. Разница не в бюджетах, а в отношении.

В Москве я собрал редакцию в Басманном тупике и запустил информационное агентство Russian Deadline. Название было точным: дедлайн приходит ко всем, и единственный способ с этим работать – перестать делать вид, что его нет.

Это был антропологический эксперимент. Мы делали репортажи с прощаний со «звёздами» и расследования коррупции на кладбищах. Рассказывали о технологиях будущего – ресомация, промессия, криомация. О том, что в Швейцарии можно превратить прах в алмаз, а в Японии – в буддийскую статуэтку.

Вокруг издания сформировался пул колумнистов: социологи, антропологи, писатели, мастера хрустальных и виниловых гробов. Мы участвовали в выставках и дискуссиях в Общественной палате России.

Наша миссия: снять табу. Не героизировать смерть, а сделать предметом нормального разговора. Потому что культура смерти – это культура жизни. То, как общество обращается с мертвыми, показывает, как оно относится к живым.

Издание просуществовало полтора года. Потом я продал его журналистам-расследователям, которые превратили проект в общественно-политическое издание. Но те полтора года дали мне больше, чем любая академическая конференция: я понял, что смерть – это не биология, а политика.

Политика памяти, пространства, ритуалов. Кто решает, где хоронить? Кто устанавливает цены на «вечность»? Почему одни могилы становятся местами паломничества, а другие зарастают? Власть управляет не только живыми – она управляет мёртвыми. И это, возможно, самая честная форма власти.

Пер-Лашез – учебник по некрополитике. Наполеон создал его в 1804 году, чтобы забрать у церкви монополию на смерть. Первое гражданское кладбище Франции – где католики, евреи, мусульмане, православные лежат вместе – было жестом светской власти.

Дальше – чистый маркетинг. Кладбище на холме за чертой города не пользовалось спросом? Перезахоронили туда Мольера и Лафонтена. Создали культ мёртвых гениев. Сработало: к 1824 году вместо нескольких десятков могил – 33 тысячи. Сегодня – 3,5 миллиона туристов в год.

Россия прошла другой путь. Советская власть управляла мёртвыми через героизацию: Мавзолей вместо кладбища, Вечный огонь вместо могилы. Смерть была разрешена только в формате подвига. Всё остальное – табу, которое держится до сих пор.

На выходных поделюсь наблюдениями с Пер-Лашез. Не туристическими зарисовками, а заметками о власти над мёртвыми. О том, почему Эдит Пиаф похоронена на участке для циркачей, а Ротшильды – в склепах, куда люди бросают монеты. О том, как крематорий стал полем идеологической войны. О том, что могилы – это не про прошлое, а про настоящее.

Смерть – последний ритуал, который ещё связывает общество. И то, как мы его проводим, говорит о нас больше, чем любые опросы.

Дедлайн неминуем. Но до его наступления можно хотя бы понять правила игры.