Сборник анекдотов. Страшный и смешной.

Ну, если быть чуть более дотошной, то в несколько другом порядке, потому что смешная басенка о том, как Сашенька любил Любочку, и Боренька любил Любочку, а Любочка очень тосковала по тыкве, наполненной пчелами, или хоть кому другому, но с темпераментом, плавно перетекает в смерть младенца, чахотку, самоубийство и войну.

Вообще Бражники и блудницы Максима Жегалина мне скорее понравились, они бойкие, без каких-то больших ляпов или морализаторства, отдельный мой низкий поклон за тень нежности к Елизавете Дмитриевой.

Я долго думала для кого же эта книжка (роман-не роман, нонфик-не нонфик, вот, остановилась на слове книжка). С одной стороны, всяким литературоведам оно не надо, все и так примерно помнят кто, кого, куда, зачем и, вероятно, даже последовательность любовей Кузьмина. С другой стороны, это как сказать толпе пятнадцатилеток что Тихий Дон – роман о беспорядочной половой жизни казаков.

А потом я вспомнила, что вокруг – май, пахнет сиренью, когдаб вы знали из какого сора и прочие встающие за дымкой синей зеленые холмы. Так что это для нас книжка, смешная и страшная, местами остроумная, и не сказать что очень личная, чтоб дула сквозь стенки тонкие груди – в грудь.

(из этого абзаца и количества цитирований, вероятно, следует сделать вывод, что МЦ я люблю больше АА)

Так что отличная книжка, чтоб неплохо провести время, скажем, в парке, или любом другом весенне-летнем необременительном месте.

Ну и, пользуясь случаем, мой любимый анекдот про литераторов:

Москва. Зима. Минус тридцать. Простой советский школьник кидает снежок, попадает в окно, стекло вдребезги, мальчик припускает со всех ног. Из сторожки выбегает суровый русский дворник, с бородой, в ушанке, потрясает метлой и устремляется за мальчиком.

Мальчик бежит и думает: «Ну зачем это все? Ну вот мог бы сидеть дома, в тепле, есть плюшки и читать роман моего любимого писателя – Эрнеста Хемингуэя!»

Гавана. Жара. Эрнест Хемингуэй попивает свой ледяной дайкири и думает: «Ну вот зачем это все? Эта жара, бесконечная рыбалка, эти грязные кубинцы? Я мог бы сейчас сидеть в Париже, со своим другом Андре Моруа, пить абсент, спать с француженками и говорить о настоящем искусстве!»

Париж. Уличное кафе. Андре Моруа провожает взглядом очередную кокотку и думает: «Ну вот зачем все это? Этот Париж, эти бляди, этот абсент? Разговоры эти про искусство вечные! Я мог бы сейчас быть в заснеженной Москве, пить со своим другом Андреем Платоновым ледяную водку и говорить о смысле жизни!»

Москва. Зима. Минус тридцать. Андрей Платонов с бородой, в ушанке, бежит, потрясая метлой, и думает: «Догоню, убью нахуй!».