Каллиопа, получившая свое имя от прекрасного слова, есть единственная Климена, и иной никогда не было.

Знаете, я безумно люблю образ слепого бега, или танцев над пропастью с завязанными глазами (да-да, дурак из таро Райдера-Уэйта, я смотрю на тебя). Я долго думала, как описать то, что происходит с тобой когда читаешь Каллиопу, дерево, Кориск и решила не мудрствовать.

В Американской истории ужасов есть этот душераздирающий момент, когда героиня мечтает хотя бы в ночь Хэллоуина стать красоткой, и вот она надевает маску, из-за которой не видит ничего вокруг, и несколько секунд бежит, будучи абсолютно счастливой и уверенной в том, что она – Красавица. И, если прикрыть глаза, на одно мгновение, и забыть где ты, от Каллиопы, дерева, Кориска создается похожее, совершенно теплое, как запах кедра, ощущение того, что ты - немного неземное существо, цитирующее по памяти Энеиду и улыбающееся не хуже авгуров, читая Записки о Галльской войне.

Вообще в нашем мире, когда история, не без помощи одной потрясающей женщины и кучи ее эпигонов, возведена в ранг сакрального знания, Роман Шмараков каким-то невероятным образом (мне кажется что он свят в своей доброте, как и еще один писатель, и их таких всего два) умудряется не тыкать читателя носом в его, назовем это мягко – скудоумие, а просто и изящно рассказывать, лить на листы шуршаще-шелестяшие истории о призраках, кровожадных вилках и взбалмошных тетушках.

Вообще, конечно, Каллиопа, дерево, Кориск это эпистолярный шкатулочный роман, основная фабула которого строится вокруг двух молодых людей, попавших в дом с привидением, что, собственно, один из них и описывает в письмах. Но кого это на самом деле волнует, когда пространство романа гнется и прорастает само в себя, словно в Алисе, затягивая все дальше и глубже, качая на волнах и уподобляясь полубесконечному списку кораблей, который можно прочесть лишь до середины?

Если бы я писала школьное сочинение (разумеется, на греческом и, разумеется, с обязательными цитатами из Плутарха), я бы написала, что роман этот о любви к слову и языку, как к способу изучения мира, способу его описания и, безусловно, способу рассказывания историй и сохранения памяти. Я бы написала, что титаническое первое предложение последней, тридцать пятой главы, тому подтверждение. Я бы написала, что только из любви к слову (а еще потрясающему его чувству) можно породить описание кровати, которая единственная, согласно Платону, должна быть создана самим Богом.

Но я не пишу школьного сочинения, как и не владею греческим, равно и латынью, арамейским или сицилийским наречием. Так что я просто доверюсь своим чувствам и скажу, что Память порождает Каллиопу, получившую свое имя от прекрасного слова, в результате чего от всего человека нам остается всего лишь часть. Часть речи вообще. Часть речи.