Начинающееся завтра голосование в Москве по релокации памятника Пушкину продолжает традицию сакрализации консенсусных неполитических фигур в русской истории.
Политические хороши тем, что они мало кого оставляют равнодушными. Но проблемны в силу того, что они раскалывают социум. Сталин, Дзержинский, Иван Грозный раскалывают по определению, а Донской, Невский, Петр I – в первые пять минут после выхода за рамки школьного учебника 4-го класса. Нетоксична разве что Екатерина II, но она то ли не заходит, то ли ее стесняются продвигать.
Пушкин хорош тем, что история его сакрализации насчитывает, как минимум, пять этапов, за которые он успел побывать всем.
Сразу после гибели – жертва обстоятельств и режима. Идею поставить ему памятник сразу отверг Николай I, что образу только добавило.
Ближе к празднованию 100-летия Пушкина это уже национальный классик. Как выразились бы нейросети, Пушкин постепенно перестает принадлежать литературной партии и становится чем-то вроде культурной конституции».
Третий Пушкин – раннесоветский: вольнолюбивый обличитель реакции и друг декабристов.
Четвертый Пушкин (или новое издание второго?) появляется во время празднования 100-летия смерти. На торжественных собраниях в Большом театре и митингах на заводах в 1937-м рассказывают, как поэт возглавлял свободу в жестокий век: правозащитники Фадеев и Брод отдыхают. Он получает место в квотах государственного пантеона: от политики Ленин со Сталиным, от генералитета – Суворов с Кутузовым, от музыки – Глинка с Чайковским*, от науки – Ломоносов с Менделеевым, от литературы – Пушкин с Гоголем (там тоже любопытная история с памятником). Позднее к ним добавят Гагарина. Не знаю точно, когда – после полета или гибели.
Постсоветская Россия ищет и не находит новых геров. Жуков, Георгий Победоносец, Владимир Красное Солнышко, Андропов, Достоевский, Примаков, врачи-спасители и воины-победители разных эпох появляются и исчезают. А Пушкин остается. Его цитатами не хуже ленинских можно обосновать (или обличить) любые колебания курса, восславляя свободу и одновременно обличая клеветников. А сам Пушкин потихоньку трансформируется из обычного святого в полубога: символ возможности минимального согласия в расколотой и малорелигиозной стране.

Если уж почему-то (уж не знаю почему) Пушкина нельзя оставить там, где стоит, теперь начнут продвигать идею его перемещения поближе к Лубянской площади. Чтобы не оставлять потомкам неловкий вакуум, который все время норовят заполнить. Раз уж в остальных текстах способный к самоиронии Пушкин на полном серьезе написал этот странный нарциссичный стих про народную тропу и друга степей калмыка – пусть там стоит и выкручивается, как это он умеет.