(начало)

Ну и вот тут как-то подкрался август 91го.

Первая лебединая мысль была о Михал Сергеевиче. Его уже мало кто мог терпеть. Но все же «перестройка» была каким-то нечетким образом движения «куда-то» «оттуда», где мало кому хотелось оставаться (ну кроме Нины Андреевой, олдфаги, молчать). И тишина, точнее, Петр Ильич (тогда мы еще не знали, что он гей). Школьные навыки позволили собрать из того «что было» нечто, что вылавливало БиБиСи и прочие голоса (раньше это мне особо не было нужно, тк Севу Новгородцева и так записывали друзья, а политотой я не увлекался). И стало совсем стремно.

«Назад» тогда понималось однозначно. Пленка в воображении резко закрутилась обратно - сначала в кадре пропадали чудики и активисты, потом исчезали Столлоне с Сильвей Кристель, горели Дети Арбата, становились черно-белыми и потом меркли Ритмы планеты, а Дип Пепл и AC/DC угасая, хрипели в агонии растущих помех. А по телевизору Ротбарт раз раз разом обрекал Одетту шлепать голой жопой по мокрой и ледяной воде…
 
Два дня неопределенности, бессмысленных репортажей голосов, мыслей о будущем и прошлом, которые менялись местами, и вдруг все закончилось. И самым сильным ощущением было то, что этот чудовищного масштаба иммерсивный театр,  это б..кий цирк, наконец то, закончился. Черная дыра истории расползалась и затягивала в себя всю страну.  Отношение к этому у всех было абсолютно фаталистичным, догадливому слоненку уже стало ясно, что все катится в е..ня.

А потому Беловежская пуща стала просто стартовым пистолетом классического голливудского мародерского забега по пустеющим магазинам. С драками, толкотней, давкой и полным отсутствием полицейских. Так, с выбитыми стеклами, разбитыми надеждами, резаной бумагой в кармане (которую еще до этого успел общипать Павлов), мы и встретили Свободу.