«80% судей должны попасть под люстрацию». Иван Павлов дал большое интервью Republic

Новый выпуск журнала Republic-Weekly посвящен судам. Центральный материал — интервью с основателем «Первого отдела» Иваном Павловым. Некоторые цитаты:

Есть ли место человеческому в зале российского суда? Бывают ли исключения из репрессивных правил?

Пожалуй, нет. Все исключения уже исключены. Эта работа велась систематически, жестко и целенаправленно начиная где-то с 2004 года. Со второго срока Путина началось формирование нового судейского корпуса, и в результате с независимостью было покончено. Именно тогда старых судей, у которых была какая-то своя позиция, начали плавно, но массово выдавливать из системы.

Есть мнение, что, как только власть в России сменится, те же судьи, которые вели политические дела и выносили неправосудные решения, тут же начнут работать по закону.

Не соглашусь. Если принять, что это так, мы повторим ошибку, которую допустили, когда из советской системы строили новую российскую. Не нужны нам послушные, ориентированные на сигналы сверху судьи. Поэтому я сторонник люстрации, причем широкой: около 80% судей должны попасть под эту процедуру. Они наверняка хорошие юристы, но они плохие судьи.

Можно без труда назвать адвокатов, которые включились в правозащитную деятельность. Можете ли вы вспомнить судей, которые, лишившись своего статуса, ушли бы в правозащиту или проявили бы гражданскую активность?

Нет. У меня есть несколько знакомых судей, которые просто ушли. Но они не стали после этого проявлять никакой активности. Это не их война. Они просто ушли, и это уже был поступок — они так это расценивают. На баррикады они не пойдут.

Влияет ли на состояние российской судебной системы то, что Путин и Медведев — юристы по образованию?

Я не знаю, какой Путин юрист, но то, что он легалист, — это несомненно. Он хочет, чтобы все было как-то прописано, определено какими-то законами. Думает, что если он так все сделает, то это какая-то панацея. Поэтому, например, украинских военнопленных судят в российских судах по обвинению в терроризме. Раз мы не признаем, что идет война, то как мы должны квалифицировать их действия?