Продолжение нашей с Элиной Сидоренко (моя коллега по СПЧ, глава «Белого интернета») беседы про преступность. По ссылке, на мой взгляд, действительно важный текст, а Элина Леонидовна, несомненно, выдающийся ученый современности.



Стараться понять преступника нужно. И именно потому, что мы можем понять, мы можем и предотвращать, и предсказывать, и, в ряде случаев, корректировать поведение. Но понимание — это не оправдание. Оно не отменяет ответственности, а делает наше вмешательство точнее и гуманнее. Преступник — это не чужой, это тот, кто мог быть с нами, если бы удержался на грани.
И задача науки и права не только наказывать тех, кто перешел черту, но и укреплять в обществе те институты, семейные, образовательные, правовые, которые помогают людям сохранять запрет, даже когда мир вокруг рушится.
Насильственный преступник — это не просто человек, способный поднять руку на другого. Это индивид, у которого нарушен базовый социальный запрет: «чужая жизнь священна». Такой акт требует специфической дезингибиции — подавления эмпатии, морального страха, инстинкта самосохранения (ведь насилие часто влечет ответную агрессию).
— Серийные насильственные преступники — особая категория. У них минимален вклад социальных факторов и максимален — биопсихологический. Согласно новейшим исследованиям, у таких людей часто выявляются снижение активности в прифронтальной коре (центре самоконтроля и морального суждения); дисфункция зеркальных нейронов (что нарушает способность к эмпатии) и повышенный уровень импульсивной агрессии при отсутствии чувства вины или стыда.
Для них жертва не личность, а объект, «мешок с костями». А страх жертвы не вызывает сострадания, а становится источником гедонистического удовлетворения. Это не «ярость» или «месть» — это ритуализованное удовольствие, сравнимое с зависимостью. Именно поэтому угроза наказания на них не действует: тюрьма для них — не устрашение, а временная пауза в удовольствии.

задача общества — не искать «монстров», а создавать условия, в которых даже самые сложные личности не превращаются в убийц. Потому что, как показывает история, страшнее всего не то, что человек способен сделать зло, а то, что общество не замечает, как он к этому идет.
С научной точки зрения идея «генетической памяти» о коллективных травмах — миф. Эпигенетика действительно показывает, что стресс может влиять на экспрессию генов у потомков, но не передает конкретные поведенческие сценарии, такие как «брать чужое в голод». Более того, в странах с исторически стабильным благополучием — Швейцарии, Канаде, Японии — случаи присвоения потерянного имущества (включая телефоны, кошельки, ноутбуки) встречаются не реже, чем в странах с тяжелой историей. Это говорит о том, что мотивация здесь не историческая, а психологическая и ситуативная.