Часть 2

Во Франции отсутствовала свобода собраний и парламентская жизнь. Дворянство и буржуазия не имели легального опыта практической политики. Поэтому место политиков заняли литераторы (Вольтер, Руссо, энциклопедисты).

Не имея дела с реальными сложностями управления, они создавали простые, симметричные, рациональные схемы идеального общества, основанные на «естественных правах». Токвиль называет это «литературной политикой».

Французы, воспитанные на абстрактных идеалах, взялись строить общество с чистого листа, игнорируя историю, традиции и сложность человеческой природы. Это привело к революционному утопизму и террору ради «общего блага» (с целью вашей безопасности - …).

Это один из самых оригинальных тезисов Токвиля. Он утверждает, что Революция совершила роковую ошибку, объявив войну не только Церкви как институту, но и религии как таковой.

Христианство, по Токвилю, проповедует равенство душ перед Богом. В этом смысле оно является союзником демократии.

Вместо того чтобы отделить Церковь от государства, революционеры попытались создать гражданские культы. Это раскололо нацию, бросило верующих в лагерь контрреволюции и лишило новое общество морального фундамента, заменив веру в Бога верой в абстрактный Разум.

Токвиль объясняет, почему свобода, провозглашенная в 1789 году, так быстро сменилась наполеоновской диктатурой: свобода трудна, требует усилий и личной ответственности. Равенство же дает чувство защищенности и легко «продается» в обмен на сильную власть, которая гарантирует, что никто не будет выше другого. Французы предпочли равенство в рабстве неравенству в свободе.

Старый порядок приучил французов к опеке государства. Они не представляли жизни без всемогущего центра, который всем руководит. Инстинктивно они воссоздали его в форме Комитета общественного спасения и Империи.

Труды Токвиля - не просто история. Это предупреждение о том, что бюрократическая централизация и социальная раздробленность - это бомба замедленного действия. Как аристократ и либерал, он искал путь к свободе. Его идеалом было сильное местное самоуправление и живое гражданское общество, которое он видел в Америке. Революция же, по его мнению, расчистила путь не столько для свободы, сколько для новой, более совершенной формы государственного всевластия.