Одна из самых необычных мемуарных книг была найдена и прочитана в июне, а издал её владивостокский независимый книжный Игра слов, дебют их запустившейся издательской программы, и это вау!

«Сирень и война» — воспоминания Тоидзуми Ёнэко, японской девушки, приехавшей в советский Владивосток в 1920-х и оставшейся там на долгие семнадцать лет. Её назвали Нина, она выучила русский, отучилась на филфаке, ездила на картошку, очень любила своих советских подруг и друзей, а потом пришли национальные чистки, репрессии и война. Непостижимо, как она выжила, вытянула всю череду бесконечно тянущихся несчастий, но кажется не только благодаря внутренней стойкости, но и русскому языку, который стал для неё опорой, врос в сердце вместе с весёлой юностью, и потом, в послевоенной Маньчжурии спасал жизни тысячам японских женщин.

Здесь совмещается свойственная японской прозе отстраненность, приглушенность эмоций, наложенная на перевод — дополнительный отдаляющий фактор, — и получается рассказ о страшном и непредставимом времени испытаний и потерь сквозь дымку долгой прожитой жизни. И всегда любопытно посмотреть на послевоенную жизнь с восточного края, со стороны пораженной Японии, раздираемой на части Маньчжурии, а не с привычного западного угла мира.

Июльские практики чтения в деревне

Маршруты по городу из книжного в книжный — любимое развлечение

Занесли книжек на грядущий тульский Фонарь в Пархоменко, купили новых (книжку с интерактивной облогой от shellf и недостающую для коллекции раритетную) , добрели до нового суперхита, книжного Озеро, там уже очень хорошо видно отличную книжную подборку, но пока всё в режиме хаотичного открытия. Унесла оттуда «Вышивки» нежно любимые, чтобы перечитать, и новый готический роман «Утёсы»

Книжка, которую я бы подарила каждой девчонке младшего подросткового возраста, кажется она перекидывает мостик к нам тринадцатилетним и многое даёт перечувствовать заново

Маша из книги Вали Филиппенко тонкочувствуящая, переживающая из-за отсутствия месячных девчонка, талантливо рисующая, внимательно видящая мир, но однажды у неё пропадает сердце. Это бывает, у подростков постоянно пропадают части тела, а потом возвращаются, но чтобы сердце! На фоне — разводятся родители, и метафора будто очевидная и простая, но как же прозрачно она вылеплена из какого-то зимнего дыхания и первых чувственных порывов, подросткового дневника и материнских объятий, а в конце конечно всё забьётся вновь, сложное время переживётся через заботу и внимание к себе.

Всё это девичье волшебство и уязвимость рассказываются параллельно ещё и через визуальный язык художницей Сашей Авиловой, и всё вместе это работает как нежный взгляд любимого или как обнимание себя из прошлого. Вышла в Поляндрии, похожа на незабудку

Ровно семь лет назад, в июле благостного 2019 года, я пришла работать в библиотеку. Никогда не думала, что останусь так надолго, но вот мы здесь. Было слишком много всего в этих семи годах, но главное — десятки родных людей и сотни любимых книг

Фотография на фоне бибки, как мы её называем, в розовой ванночке (не спрашивайте) из ковидной осени двадцатого года. Хочется загадать много всего впереди, но главное — пусть будут рядом все любимые и великие люди, любящие книжки!

Северный лес перекочевал домой, а обложка испачкана в озёрной глине

Практики чтения новой книжки от Individuum — немецкая философиня, экологическая катастрофа, мысли о времени в длящемся апокалипсисе

настоятельно советую брать Киммерер с собой в лес этим летом:

«Есть старинный диалог — в стихах, если уж быть совсем точным — между мхами и скалами. О свете и тени, о смещении континентов.
Это называется «диалектикой мха на камне — взаимодействие безмерности и малости, прошлого и настоящего, неподвижности и динамизма, инь и ян»Материальное и духовное живут здесь бок о бок.
Сообщества мхов могут быть тайной для ученых, но они известны кое-кому другому. Живя в тесном соседстве со скалами, мхи знают их очертания. Они помнят, как вода находит путь по расщелине, так же как я помню дорогу к дому. Стоя внутри круга, я знаю, что мхи обладают именами, обретенными задолго до Линнея, придумавшего латинские названия растений. Время идет»

«Разглядывая мох, мы глубже узнаём лес, становимся ближе к нему. Бродя среди деревьев, живая присутствие того или иного вида за пятьдесят шагов, по одному лишь цвету, я крепко привязываюсь к этому месту. Особый оттенок зелени, способ поглощения света выдает неповторимость растения, словно ты узнаёшь походку друга до того, как различил его лицо. Близкая связь порождает узнавание в мире, полном стольких безымянных предметов: так мы распознаём голос любимого в шумном помещении, улыбку своего ребенка среди моря лиц. Это ощущение связи создается благодаря различению особого вида: у нас есть поисковый образ, появляющийся в результате долгого смотрения и слушания. Близость дает нам возможность видеть по-иному в тех случаях, когда зрение оказывается недостаточно острым»

Озёрные практики чтения параллельно с наблюдением за ласточками, чайками, бобром и лисой

Бывает так, что книги точно знают, где они должны быть прочитаны, и лежат, прячутся на домашних полках и задворках сознания, выжидая. «Жизнь в пограничном слое» Робин Уолл Киммерер одна из таких, всё про себя знающих книг — как только я собралась в карельский лес на озере, она, спустя три года молчания, возникла вдруг, и не было для неё более подходящего места, чем северные скалы среди сосен, устланные сотнями мхов.

На свете существует двадцать две тысячи разных моховидных, и книга Киммерер — про важность различий, про уникальность каждого мха, хоть это и простейшее растение, имеющее лишь рудиментарные стебли и листья. Каждому она пытается дать имена вне классификации Линнея, ведь мхи существовали задолго до неё, плотно вшитые в мир людей, еще не утративших знание об именах растений. Идя по северному лесу, где мхи сплетены в бесконечный полувлажный ковёр, вместе с Киммерер учишься пристально смотреть, уделять внимание частям целого, разделять и различать, и лес как связанный нитями-невидимками из грибниц и мшистых ризом дышащий зверь, становится прозрачнее и удивительнее.

Рассказывая о мхах, Робин говорит и о себе: вылазках на биостанцию с маленькими дочерьми, профессорском доме с садом и микроскопом, своей учебе на биолога, индейских корнях, взглядах на природу и саму себя. Она, как и например Манкузо в своих книгах о деревьях, убеждена в том, что мхи могут многому научить человека, способного их по-настоящему увидеть, а для этого нужно принять течение времени и свою конечность.