Борис Пильняк — о съёмках в кино и тусовках с глобализованными китайцами. Шанхай, 1926 год:

"Ничего не знаем мы в России о Китае! — и странно смотреть, в эти дни, когда мы живем, как миры национальных культур выплескиваются за свои заборы, как по земному шару идет, уравнивая, геометрическая форма — и формула — шара.

Вчера с двух дня до полночи я был у китайцев, на кинофабрике, причем на этой же кинофабрике поместилась и редакция толстого одного китайского журнала, лево-фронтового, «Южная Страна». Это было в китайском городе, в китайском доме, в саду и в комнатах.

Из всех стран, мною виденных, Китай больше всего похож на Россию, на заволжскую, моей русской бабушки Россию, — даже кушаниями, несмотря на то, что здесь едят и лягушек, и щенят, и ласточкины гнезда, и водоросли, и тухлые яйца. Не случайно и Китай, и Россия были под монгольским игом.

Там, на кинофабрике, был организован не знаю, как назвать, — пикник, что ли, — потому что люди располагались и в доме, и в саду, приходили, приезжали на рикшах и на автомобилях, знакомились, здоровались, пили, ели, уезжали. Европеец там был только один — я.

Киносъёмили меня во всяческих видах. Говорили мы: на русском (это я про себя и моего переводчика, китайского писателя Дзяна*), по-английски (очень многие, почти все), по-японски (почти все), по-немецки (человек десять), по-французски (человек десять). Были: профессора, художники, писатели, актеры, музыканты. Народу было — ну, человек шестьдесят, не меньше. Во всяком случае, ужинали в трех комнатах.

Снимались. Гуляли по саду. Снимались. Откуда-то появилось винишко. Я на помеси англо-французско-немецкого говорил о культурах Востока и Запада, о Кантоне, о маршалах, о братстве русско-китайских культур, о том обществе, которое я затеваю здесь, — о "Китрусе", как называю я это общество про себя.

Актеры пели, музицировали, декламировали, — если так можно выразиться о китайских способах петь и музицировать. Другие спорили. Третьи — главным образом киноактрисы, — фокстротили и чарльстротили. Выпивали. Потом была гроза. Это было вечером, я стоял на терраске — и, ей богу, поплакать хотелось от красоты рваного в молниях неба и в реве громов…

Ну, так вот, выпивали все, и мужчины, и женщины, — одного писателя вытащили на шэз-лонге под ливень, чтобы прочухался, — а ко мне на терраску пришла китайская актриса (в Америке училась кинема-действу), уравновесилась около меня, взяла мою руку, сказала: «май бонэ!» — и: стала целовать мою руку, укусила до синяка.

Я сквозь землю согласен был провалиться, глазами соседей сзывая, моего переводчика спрашивая: «Что мне делать, Дзян!?»

Дзян посовещался, сказал, что муж ее полагает, что ничего, пусть целует, — потом отнесём ее под дождь. Тут она меня в щеку хотела поцеловать, — я убежал, – она рассердилась, сердито говорит, по-китайски, — я ничего не понимаю, я к переводчику, — Дзян сказал, что совсем и не сердито, что таким голосом говорят комплименты. Дзян сказал, что актриса намерена приехать ко мне с визитом, а пока дарит свою фотографию.

Действительно, она подарила мне семейный портрет: её с мужем. Китайцы вообще не целуются, это вне их традиций — актриса сделала это по «европейской вежливости», спутав, должно быть, обстоятельства — кто кому должен целовать руки; поэтому и муж ее не сердитствовал: «Европа, мол, так Европа, — надо подчиняться этикету».

Потом мы пили водку, китайцы пьянеют так же, как и русские: обнимались и великим смешением языков говорили бестолковые приятности. До автомобиля меня вели — в последождном мраке и лужах — точно в «кучумалу» играли — человек двадцать, держась друг за друга, чтобы коллективно стоять".

("Китайская повесть")

* Цзян Гуанцы. По орфографии я ничего не менял. Мне очень мила эта архаичная пильняковская орфография и его игра с иностранными заимствованиями ("шэз-лонг"). А вот с пунктуацией, каюсь, немного "похимичил" (в оригинале тире раза в три больше и всё одним абзацем). И сократил немного. Думаю, кому нужно, легко нагуглит и оригинальный текст.