Жизнь, в которой нет тебя

Когда была в Москве, сходила на спектакль. До сих пор одна сцена стоит перед глазами.

Сюжет: к матери стучатся двое в форме. Они пришли ей сказать, что ее сын погиб на войне, но мать не готова это услышать и делает все, чтобы не дать им озвучить похоронку. Пьеса британского драматурга, написана лет 20 назад.

Изобретательности матери хватает больше, чем на час. За это время каждый из героев вскрывается по нарастающей — травмами и тенями наизнанку.

К моменту кульминации на сцене месиво из пирогов, крови, мусора, денег (компенсация от государства) и чернил, которыми мать должна была расписаться в получении похоронки.

Потом кульминация — все, наконец, сказано. Зал выдыхает. Но для меня кульминацией оказалось то, что случилось дальше.

Несколько секунд паузы — и вдруг герои берут веники, тряпочки, аптечку — и начинают медленно приводить себя и комнату «в норму», мазать зеленкой царапины, думать, что поесть. Включают телек, где ведущий и гость что-то мирно втирают про елки.

Этот резкий возврат в матрицу шокировал меня сильнее, чем агония до. Жизнь вдруг исчезла со сцены. Я увидела, как люди очнулись назад — в сон.

Я думала жестью было месиво до, а жестью оказалась норма после. Сначала близость смерти оживила героев, а потом обычной жизнью они усыпили себя назад. Из бытия — в быт.

Понятно, что их психика спасалась бегством, сохраняла себя. Они и без того целый час смотрели в пропасть и заслужили шот обезбола. Я не о них, я о себе.

Вот что я хочу не забыть. Где жарит, там и Солнце. Где важно, там и амплитудно. Часто это значит больно. Но именно там и жизнь.

Хуже, чем терять любимых — не любить, это было в песне. Но вот моя практичная адаптация: хуже, чем два месяца выбирать свой проект (как я сейчас) — делать проекты, которые вообще не твои (как я раньше).

Хуже, чем мучаться в агонии поиска себя, — жить жизнь, в которой вообще нет тебя.