В седьмой книге «Никомаховой этики» Аристотель дважды упоминает Эмпедокла, иллюстрируя состояние невоздержанного человека (ἀκρατής): тот «следует» знанию правильного примерно так же, как пьяный бормочет по памяти стихи Эмпедокла (1147а20–24 и 1147b10–14). Этот пример связан с критикой сократовского этического интеллектуализма, согласно которому знание истины необходимо влечёт правильное действие. Аристотель же показывает, что обладание знанием ещё не гарантирует его применения, если оно не осмыслено и не «срослось с человеческой природой».

Но почему Аристотель упоминает именно стихи Эмпедокла, а не, допустим, Парменида или Ксенофана? Этот вопрос остаётся предметом научных споров, и единого мнения среди исследователей нет (A.Kenny, 2008: 14). Одни указывают на распространённость поэм Эмпедокла. Другие — на то, что его поэтическое мастерство делало тексты легко запоминаемыми, однако язык, насыщенный метафорами и философскими символами, был понятен далеко не каждому читателю; через этот контраст Аристотель и стремился показать, что представляет собой воспринятое, но не усвоенное знание.
Существует также версия, что Аристотель выбрал Эмпедокла, потому что тот ближе к чувственному миру: несмотря на сложность текста, образы Эмпедокла нагляднее и доступнее абстрактных рассуждений Парменида.

В этом выборе видят и специфическую аристотелевскую иронию (нам эта версия нравится более других). Эмпедокл был известен своим строгим воздержанием, в котором не уступал Пифагору, и призывал к нему всех людей. В сохранившихся фрагментах его поэм содержатся призывы избегать любовных утех, животной пищи, бобов и лавра. Возможно, в частично утраченной поэме «Очищения» были и предостережения о злоупотреблении вином — именно на них Аристотель мог бы намекать. Тогда образ пьяного, цитирующего стихи Эмпедокла о пагубности пьянства, становится мощным ироническим инструментом: такой пьяный подобен вору, который «свято чтит уголовный кодекс», или чревоугоднику, читающему проповеди о посте.

Проблема, однако, в том, что о вине у Эмпедокла сохранился лишь один фрагмент ( DK 31 В 81), где он называет вино «водой из коры, сгнившей в древесине» (Οἶνος ἀπὸ φλοιοῦ πέλεται σαπὲν ἐν ξύλῳ ὕδωρ). Большинство исследователей склонны трактовать это утверждение как естественно-научное объяснение происхождения вина. Однако нельзя исключать, что сгнившая вода, понятая как философско-поэтическая метафора, одним своим упоминанием как бы намекает, что вино — это «плохая вода» для человека, заботящегося о себе.

Так что обращение Аристотеля к Эмпедоклу в «Никомаховой этике» остаётся одновременно и прозрачным, и загадочным.