В «голосе капитала», которым ув. Илья Гращенков считает статью Андрея Мельниченко в The Economist, есть несколько несостыковок, что делает достижение обозначенной картины «желаемого будущего» почти нерешаемой проблемой

Попробуем препарировать основные и начнем с основополагающей.

Мельниченко - один из первых, кто выступает с программной статьей. Не потому, что он стал оппозиционером и не потому, что крупный капитал собирается бороться за власть. Те, кого у нас принято называть олигархами, начинают понимать, что молчание больше не гарантирует им безопасность. Поэтому они постепенно будут пробовать возвращать себе политический голос и претендовать хотя бы на участие в обсуждении того, какой будет Россия «после всего этого». Кстати, учитывая недавнюю статью Патрушева в «Рогах», намечается определенный диалог о будущем страны, а дискурс в верхах власти понемногу кристаллизуется в политические предъявы.

 
Сложившаяся система власти не подразумевает прямое влияние на политические решения представителей крупного бизнеса (с исключениями, которые лишь подтверждают это правило).
Поэтому возвращение им «политического голоса» невозможно в рамках существующей системы власти.
Андрей Мельниченко это прекрасно понимает.
Отсюда проистекает следующий пазл это причудливой картины: предлагаемая олигархом картина «желаемого будущего» не является его личным видением, а лишь отражает новое предложение Кремля (как вариант, одной из его «башен») об условиях мирного урегулирования Вашингтону, Лондону, Брюсселю и Пекину. Ну и Киеву тоже.
 
Но у предложения есть существенная проблема, которая делает его реализацию крайне маловероятной – в его основе, похоже, лежат условия, уже отвергнутые Киевом и Евросоюзом в ходе прошлой попытки их согласования Вашингтоном с ними, что и привело к уходу с повестки пресловутого «духа Анкориджа».

Взамен Мельниченко предлагает образ суверенной, сильной, но предсказуемой России. Не прозападной и не капитулировавшей, а такой, с которой можно договариваться, и которая способна выполнять свои обязательства. Это важный нюанс. Он признает субъектность Украины, но одновременно требует признать субъектность России. Безопасность Украины, по его логике, не может строиться на отрицании России, как и российская безопасность не может строиться на отрицании Украины. Значит, выход возможен только через компромисс двух суверенных сторон, а не через полное поражение одной из них.

На первый взгляд, тезис Мельниченко о необходимости признания субъектности Украины, при одновременном требовании признания субъектности России выглядит почти прорывным.
 
Но вот другой постулат статьи свидетельствует о крайней сложности достижения компромисса:

По мере того, как война затягивалась, Россия пересмотрела то, что она считала приемлемым исходом. Ее публично заявленные условия сузились до трех: признание территорий, на которые Россия сейчас претендует в соответствии с ее конституцией; правовая защита русскоязычного населения; и официальное обязательство соблюдать нейтралитет Украины.

 
Таким образом, создается почти непреодолимое противоречие: при признании необходимости субъектности Украины и России, на деле фактически предлагается сразу же ограничить ее для Киева: он должен признать потерю своих регионов, дать официальное обязательство соблюдать нейтралитет и права русскоязычного населения (которые можно трактовать очень широко).
Поэтому вероятность согласования Киевом предложений, выдвинутых в статье Андрея Мельниченко в The Economist, в качестве основы для мирного урегулирования украинского конфликта, представляется чрезвычайно маловероятной.
 
Как уже отмечалось выше, сложившаяся система власти не подразумевает прямое влияние представителей крупного бизнеса на политические решения, поэтому всерьез рассматривать внутриполитические тезисы статьи о том, что олигархи «постепенно будут пробовать возвращать себе политический голос и претендовать хотя бы на участие в обсуждении того, какой будет Россия «после всего этого»», абсолютно бессмысленно.
Эта часть эссе является всего лишь сладкой оболочкой горького лекарства в детских пилюлях, поэтому никаких реальных внутриполитических изменений не предвидится.
 
Реальный диалог о будущем страны пока выглядит слишком преждевременным…