День признания: слом беловежского порядка

1. В день 26 августа 2008 года увидели свет два указа президента России №№ 1260 и 1261. Каждый всего из пяти пунктов. Но значение этих двух документов трудно и недооценить, и переоценить. Признание Москвой независимости двух бывших автономий Грузинской ССР как независимых государств- лишь видимая часть айсберга. В сегодняшнем комментарии хотел бы поговорить не о тернистом пути Абхазии и Южной Осетии от самоопределения через конфликты к признанию. Каким бы трюизмом ни были слова о «мире, который никогда не будет прежним», стоит признать: семнадцать лет назад принципы организации постсоветского регионального порядка были радикально изменены. Вот это и обсудим подробнее, идя от частного к общему.
2. С момента российского признания независимости Абхазии и Южной Осетии американские и европейские политики, эксперты, журналисты стали описывать внешнюю политику Москвы, как «ревизионизм». Россия мол де начала произвольно и в одностороннем порядке менять госграницы с соседними странами. Стала! Но без ответа остается вопрос, почему она пошла по этому пути. Попытаемся разобраться!
3. Распад СССР был зафиксирован не на основе каких-то четко разработанных критериев, а на принципе uti possidetis (лат. “поскольку владеете”), апробированном в ходе деколонизации в Африке. Страна, становившаяся независимой, наследовала те территории и границы, что имела, будучи административным образованием в составе другого, более крупного государства.
4. Россия вплоть до дня 26-08-08 строго следовала этому принципу. Свидетельств тому множество! «Большой договор» с Украиной (утвержденный путем жесткого прессинга администрации на депутатский корпус), отказ от признания бывших автономий и даже жесткая блокада Абхазии (последние санкции сняли в 2008 году!), абхазская инициатива Евгения Примакова и молдавский меморандум Дмитрия Козака.
5. «Россия была слабой, поэтому придерживалась статус-кво», - гласит «символ веры» западного аналитика. Come on! «Слабая Россия» смогла добиться денуклеаризации трех постсоветских республик, остановить и «заморозить» три конфликта на Кавказе и один на Днестре, а также не просто помочь в завершении гражданской войны, но и предложить модель мирного урегулирования в Таджикистане. При этом Москва смогла обуздать и центробежные тенденции на Северном Кавказе и в Поволжье. Таковые и были, пожалуй, главным фактором ее выбора в пользу «беловежского порядка», а не «ревизионизма» (как в случае с Сербией и ее соседями).
6. Так почему же Россия изменила своему изначальному credo? Беловежские соглашения (если внимательно читать этот источник) во многом повторяли идеи «Хельсинского декалога» и Парижской хартии о новой Европе-1990. Пафос их был прост: отныне мы не вместе, но мы – не враги. Однако два момента помешали реализации этой благородной цели. Во-первых, нациестроительство в новых независимых государствах, отказавшихся от многосоставности и федерализма в пользу унитаризма и гомогенности с большим количеством нарушений коллективных прав. Как следствие, провоцирование сецессии, ирредентизма, нелояльности новым политическим единицам. Не столько Россия успешно «соблазняла» абхазов, осетин, приднестровцев или крымчан, сколько Тбилиси, Киев, Кишинев своими действиями воспитывал их в духе российского патриотизма. Во-вторых, «интернационализация» постсоветского пространства. До поры до времени Москва закрывала глаза на интенции из Сухума, Симферополя или Цхинвала (а в случае с Тирасполем и до сих пор открыла их лишь частично). Но вход на пространство бывшего СССР внешних игроков, пришедших отнюдь не с альтруистическими целями, а ради минимизации роли Москвы, повысил ставки, радикализировал позицию Кремля и заставил действовать не реактивно, а на опережение.
7. Строго говоря, не Москва начала «ревизию» беловежского порядка. Его хотели «пофиксить» соседи РФ, не особо заботясь о ее интересах и озабоченностях, а также игроки из «дальнего зарубежья». В этой картине мира Россия превращалась бы в макси-Украину или макси-Грузию. Догадайтесь с трех раз, почему такая перспектива не устроила Кремль!