«Чужой: Земля», по-моему, гордо ушёл в статусе самой наглой телевизионной выходки года.

Вместо того чтобы подражать Скотту или Кэмерону по части хоррора или экшен-сегмента, Хоули переработал франшизу под недооценённую четвертую часть от Жана Пьера-Жёне; это где сознание не только делало человека сильнее, но и превращало в самое беззащитное и одинокое существо во вселенной.

Здесь же в комплексный сюжет про ускоренное взросление внедрён онтологический парадокс со свойственным уже скорее Филиппу К. Дику картезианским театром.

Каждый ребёнок притворяется взрослым, каждый учёный жаждет стать богом, каждый человек – чем-то большим, чем ещё одним генетически имманентным набором свойств и рефлексов; ксеноморф в этом биопанковском уравнении – единственный, кто сохраняет конгруэнтность, чей замысел (убивать) не расходится с транслируемым в пространство намерением.

Т. е. если задуматься, то при всей озорной постмодернистской шелухе Хоули создал очень непростую штуку о том, что «мыслю – следовательно деформирую, искажаю»; лишёнными притворства оказываются только дети в телах взрослых и по определению очищенный от рефлексии инопланетный паноптикум.

Человек человеку – как и синт киборгу, или создатель – созданию – посторонний, чужой; стоит лишь окончательно закостенеть и сформироваться.

Ведь чем ближе ребёнок подходит к собственному взрослению, тем более безжалостно его тело порабощает лицехват самосознания – и пусть вылупившийся наружу монстр может быть вполне ручным, ему уже никогда не превратиться обратно в Питера Пэна.

Не самые тривиальные мысли для сериала, успевшего прослыть грязным и бесстыдным плевком в лицо всем поклонникам интеллектуальной фантастики; что же, от себя добавлю – прожигает так, будто с экранов плевал не кто иной, как сам Чужой.