Продолжим наш марафон по Ларсу фон Триеру разговором про «Европу» – первую по-настоящему этапную работу маститого датчанина

Забавно, что несмотря на благожелательный приём в Каннах, среди критиков этот фильм тогда считался помпезной и выхолощенной пустышкой – и даже сам автор как-то назвал «Европу» «странным поверхностным фильмом, на котором лежит печать технической виртуозности».

И это действительно едва ли не самое стилизованное, академически выверенное его кино – кафкианская абсурдистская трагедия уэллсовских пропорций, перемежающая моральный релятивизм наполнения с обжигающе ледяным совершенством формы.

Однако уже здесь из притчи про красоту упадка и банальность зла произрастает коллективный портрет человечества, где неучастие превращается в наиболее деструктивную форму интеллектуального протеста, а выбор между добром и злом так или иначе производится богом-демиургом в обход всех наших нравственных догм и рациональных установок.

Таким образом фон Триер выталкивает свой поезд с традиционных повествовательных рельс в путешествие по столь богатому перекрестию социокультурных и эстетических контекстов, что из него легко можно проследить маршрут ко всем его ключевым шедеврам, включая «Догвилль» – не говоря о том, что уже и в «Европе» хватает немало эпизодов, отделяющих чистый гений от талантливого формализма.

Виртуозная сцена секса, синтезирующая антропологию с мудрёной семиотикой образного ряда (когда нацистка соблазняет розовощёкого идеалиста прямо на игрушечном железнодорожном макете); анекдотически обставленная аттестация, срифмованная с не менее мучительным экзаменом на человечность; первое убийство и суицид, превращающие приём с использованием рирпроекции в отдельное произведение провокационного визуального искусства.

Этот же фильм стал ключевым для всей европейкой трилогии, наиболее радикально выразив циничный фон триеровский протест, продолжающего считать, что если и возможно обезвредить те бомбы, из которых потом распускаются полномасштабные гуманистические катастрофы, то лишь на время.

#Разбор #ФонТриер

Пересмотрел по случаю – и не разочаровался:

У The Boys пока что самый драматургически выверенный эпизод в сезоне.

Очень напоминает зенит славы другого выдающегося сериала, где также было принято поминать зиму.

В этом году есть только два гендера.

Ещё один мой длинный текст по случаю семидесятилетия великого трикстера.

За очень долгое время не видел лучшего трейлера, чем этот.

Какая-то магия монтажа прямого воздействия, в очередной раз доказывающая, что всё гениальное – просто.

​«Драма» – по-моему, чудесное, если и менее ядовитое, чем предыдущие работы Боргли, кино.

Причём здесь фабула сатиры произрастает из мелодраматической коллизии, превращающей деконструкцию не в приговор, а повод к непростому разговору о том, что сегодняшним институтом брака руководит не менее извращённая логика, чем инфлюенсерами (Syk Pike) и пресловутой культурой отмены (Dream Scenario).

Вероятно, на месте Зендеи хотелось бы увидеть кого-нибудь с более подвижной мимикой (а так – её в лёгкую уделывает та же Алана Хаим), но она здесь что-то вроде Лоры из знаменитого фильма Преминджера: стоит ей лишь произнести то самое шокирующее откровение, как друзья подвергают её ханжескому остракизму, суженый начинает интерпретировать услышанное по Фрейду, и даже на самом мероприятии ключевое драматическое событие происходит лишь потому, что её действия и поступки неправильно истолковали.

Т. е. Боргли вскрывает очень дискомфортный парадокс, когда личностное принципиально неотделимо от раздутых политических «прогрессивных» дискурсов. Данный коллективный невроз воплощает уже грандиозный, без дураков, Паттинсон, однако вытянутая через него патология так или иначе экстраполируется на всех героев и ситуации.

Скажем, приравнивается ли намерение к результату – будь то измена, или недомолвка (начиная с вранья ещё на этапе знакомства?), или содравший с себя мясо типичного подросткового максималистского бунта здоровенный скелет в шкафу? Насколько корректно подгонять культурные нормы другого человека под свои (отличная линия с диджеем)? И есть ли хотя бы малейший смысл встраивать любовной идеал в границы сформированной социумом идеологии?

Таким образом, по-моему, ключевым для постановщика является не переклички с Альбером Камю, а ещё одно меткое сопоставление индивидуальной и общественной морали, где последнее семантизируется в виде парада сладчайших тостов и речей, хореографически выверенных танцев и таких же натянутых, как улыбки для фотографий, ожиданий от своего партнёра.

Ну а тот факт, что действие, которое начинается с отсылки к Линчу, в финале находит в себе силы подарить зрителю мягкую утешительную ноту под «Выпускника», выдаёт не компромисс, а многократно упоминаемую тут широту взгляда – и только ей одной, по Боргли, как раз и под силу вновь соединить разбитые у алтаря сердца.

Ну, даже с учётом того, что Лорд и Миллер явно перестарались с давлением на слезные железы и пачкой слегка размазывающих катарсис финалов, у них получился именно тот тип научной фантастики, благодаря которой подтаяло бы сердце даже у камня (а оно и подтаяло!).

Если и продолжать штудировать голливудские гуманистические методички, то при помощи таких вот трепетных учителей, как Project Hail Mary.

Ну, по-моему, так хорошо не было со времён тех самых протараненных китов и герогазмов.

Судя по событиям первых двух эпизодов, мажорная нота явно будет сыграна на Иерихонской трубе.

Когда показываешь свой телеграм-канал кому-нибудь вне телеграмного комьюнити:

По-моему, получилась очень поучительная история про то, что если трижды повторить басню про своего среди чужих, то когда-нибудь обязательно получится «Форсаж».

Но даже с учётом общей одноклеточной избитости происходящего – это, наверное, самая красивая (галлюциногененно красивая!) часть из всех, и внутри сюжета с диалогами, окончательно укатившимися в крепкий маразм, зашит весьма бойкий ориджин про отношения Куорича с идеологически (да и физически!) раскрепощённой чаплиновской внучкой.

Вот бы следующий эпизод этой грандиозной мыльной оперы был посвящён им.

Не могу не отметить, что в «Грозовом перевале» Андреа Арнольд за одну минуту экспозиции повзрослевшей Кэти гораздо больше и томления, и внутреннего напряжения, и тактильности, и свежераспустившейся девичьей красоты, чем за все два часа вымученных потрахушек Феннел.

Жаль, что его посмотрело не так много людей.

Полистал тут «Правдивые мифы» Найджела Эндрюса про феномен Шварценеггера (поистине упоительнейшее чтиво) – и не могу не привести здесь короткий отрывок про дихотомию Слая и Арни в Голливуде:

Пока Сталлоне преуспевает в своём мужественном мазохизме, Арнольд-звезда возносится всё выше со своей трансцендентальной брутальностью. Чувство юмора и космическая энергия объясняют, почему австриец нападал на итальянца и брал над ним верх. Фильмы Сталлоне морализаторские, фильмы Шварценеггера исполнены сардонического анархизма. Все фильмы Сталлоне — о страдании, открыто демонстрируемом, как в «Рокки», или загнанном внутрь в милитаристском угаре, как в «Рэмбо». Фильмы Шварценеггера — о бесчувственном насаждении грубой справедливости. Фильмы Сталлоне абсолютно без юмора. В фильмах Шварценеггера присутствует сильно развитое у него чувство смешного.

Если каждое время выдвигает своего героя, то Сталлоне — порождение 70-х, картеровский голубь в обличии ястреба, а Шварценеггер — воплощение боевого ореола рейганизма в чистом виде. Милитаризм Сталлоне носит деструктивный характер. Мы знаем, этот человек хочет выйти из состояния войны, печать несчастья лежит на его измождённом лице с обвислыми щеками, пухлыми женственными губами и длинными ресницами. Его лицо молит о мире, даже когда решительно ожидает битвы.

Едва ли для рекламного ролика, агитирующего новобранцев записываться в армию, годится лицо Сталлоне и его мрачный шепелявый каркающий голос. Зато симпатичная «будка» Шварценеггера, его тёплая монотонность сотворили бы чудо в призывной кампании. Этот человек считает, что назначать наказание — удовольствие. Он устроен, как машина правосудия, которая работает, ещё и отпуская шуточки.

У Рэйми неожиданно эффектно получилось распрямить «Треугольник печали» в остроумную стивенкинговскую прямую о нравственном разложении путём не самых очевидных этических метаморфоз.

Компьютерный кабанчик милый, релевантные материалу поклоны «Зловещим мертвецам» – тоже, но главным аттракционом фильма, безусловно, запомнится Рэйчел МакАдамс, не веселившаяся настолько люто примерно со времён «Ночного рейса».

Некрономикон явно писался руками разгневанных офисных замухрыжек.

Новый сезон «Слова пацана» выглядит охуенно (но в остальном – меня чуть не стошнило на экран).