Никогда не относил себя к лагерю поклонников Ари Астера, но «Эддингтон», уверен, очень благородно состарится.

Наверное, у него есть небольшие проблемы с экспозицией и многозначительным восклицательным знаком в финале, но среди всех фильмов режиссёра этот – самый дисциплинированный и скоординированный: к тому же ещё по «Солнцестоянию» было видно, что Астер немыслим без головокружительного, слегка абсурдного масштаба и периодически оживляющих действие ударных – т. е. тех компонентов, которые как раз очень идут современному вестерну.

Да, все блестяще снятые мишени сейчас для многих собираются в одну наиболее очевидную: модель мира, где каждый из героев – носитель той или иной доктринальной идеологии в диапазоне от QUANON до BLM, где ковидный блэкаут заставляет правых консерваторов чуть что тянуться к пистолету, левых демократов – к публицистической праведной чуши, а интернет превращает в дезориентирующую сладкую пилюлю для фрустрированного электората.

Почему он никому не понравился в Каннах? Потому что он о том, что каждый сам за себя, а кинематографический бог против всех. Пытаясь соотнести себя с одним из персонажей, зритель довольно быстро начинает чувствовать себя осмеянным и карикатуризированным. Ведь социальная дистанция здесь – мера по предотвращению не от конкретной инфекции, а заражения вирусом очередной коспирологической ахинеи.

Когда-то Мишель Фуко, чьи труды стали основополагающими для интерсекционального прикладного постмодернизма, ввёл понятие «власти-знания». Власти гибкого, эластичного, искривляющую любую логику дискурса – когда событие редуцировано до точки зрения, а точка зрения, всегда включающая субъектность, беспрестанно ставится под сомнение и проблематизируется.

Шериф Феникса (блестяще отыгравшего в своей традиционно нервической манере) – не последний стрелок, а, скорее, бунтарь, не до конца уловивший причину: последняя слишком неподатлива, неочевидна и всегда подпитывается не от политических амбиций, а рваных, годами не затягивающихся экзистенциальных ранений. Он обречён не из-за того, что не умеет стрелять – а потому, что не знает, от кого именно ему нужно отстреливаться.

Астер смотрит на всё это не со снисходительной ухмылкой, как можно было подумать, а сочувственной гримасой отчаяния – и это, стоит признать, только придаёт дополнительной убедительности часто непростому, но почти всегда захватывающему разговору о том, что Дикий Запад во власти дискурса стал ещё более диким.